Неожиданным для тех былинных времен реализмом проникнут сюжет драконоборчества из англосаксонской поэмы «Беовульф». Главный герой — собственно Беовульф — неоднократно побеждал вражеские рати и морских чудовищ. Когда в его владения за свежей человечинкой повадился гигантский огнедышащий змей, Беовульф отважно вышел на бой и… схватка оказалась роковой для обоих. Беовульф зарубил дракона, но и сам умер, обожженный и отравленный ядом «червя зломерзкого».
Из эпоса драконы перекочевали в европейскую геральдику и на страницы рыцарских романов. Когда англосаксы говорили «поднять дракона», это означало, что дружина берет в поход большое боевое знамя с вышитым на нем крылатым змеем, а это, в свою очередь, значило, что пощады врагам не будет. Драконы красовались на носах викингских кораблей, на гербах Йорков и Тюдоров, на оружейных клеймах ахенского городского арсенала.
Геральдика — наука строгая. Именно в европейской геральдике выкристаллизовались основные подвиды драконов, каждый со своими обязательными признаками. Собственно дракон полностью совпадает с тем описанием, которое было предусмотрительно дано в начале статьи. Виверна, входящая в герб герцогов Мальборо, — дракон с двумя лапами вместо четырех. Гидра — семиголовый дракон. Амфисбена — двуногая крылатая змея, имеющая вторую голову на хвосте. Английский кокатрис — виверна с головой петуха. И, наконец, василиск — кокатрис с головой на хвосте. Все эти создания получили одну или несколько частей тела от рептилий и потому обычно причисляются к драконам. А вот грифон, например, никакого отношения к драконам не имеет, поскольку он собран из благородных животных: орла и льва.
Популяризации дракона как гада и символа также немало способствовала легенда о святом Георгии, известная как на Руси, так и в Западной Европе, но об этом — в свое время.
Любовный треугольник по-русски: он, она и лютый змей
Будучи признан герольдами и алхимиками, на Западе дракон все же оставался форвардом команды Мирового Зла. На Востоке же он играл за команду Сил Света, причем с не меньшим успехом. Если для Запада дракон был Тем, с Кем Нужно Сражаться, то на Востоке он скорее воплощал Того, Кто Сражается Лучше Всех, архетип идеального бойца, эдакой шаровой молнии, обученной боевому кунг-фу. Когда Брюс Ли величал себя Драконом, он лишь следовал китайской традиции, в которой маскулинность со знаком плюс равна драконоподобности и наоборот.
В социальной сфере эта понятная (потому что первобытная) логика тоже находила себе место: чем выше статус мужчины, тем больше в нем должно быть «драконовости». Наиболее наглядно эта иерархия выражалась в мужском костюме. Если ты совсем уж мелкий чиновник — носить тебе одежды с одним драконом, если конфуцианские добродетели для тебя — норма жизни, тогда с тремя. А уж если ты родился императором, смело можешь позволить себе парчовое платье с девятью вышитыми драконами. И тогда никто не спутает тебя с жалким императорским советником. Кстати сказать, нарушителей драконовой иерархии (если такие находились) наказывали со всей свойственной гуманистической китайской культуре мягкостью — смертью. Чтобы знали, как посягать на звание Самого Драконоподобного Мужчины.
В отличие от Запада, где дракон обычно ассоциировался со стихиями огня и воздуха, на Востоке дракон считался водным животным, тесно связанным с дождем, туманом, источниками влаги и утонченным волшебством. Именно поэтому в классических японских садах так часто встречаются скульптурные изображения дракончиков, из редкозубых пастей которых изливаются вовсе не огонь и сера, а струйки воды. Китайский дракон также символизировал бессмертие, что, в общем, неудивительно, если учитывать, что драконы истребляются в сказках и легендах тысячелетиями, но, судя по всему, племя их не переведется еще долго.
Обратимся теперь к нашим палестинам, где дискуссии между евразийцами и западниками не утихают по сей день. Образ древнерусского дракона в контексте этих дискуссий весьма примечателен. С одной стороны, дракон на Руси воспринимался как персонифицированное зло: он крадет женщин (и, кстати, молодых мужчин — особенно знатного рода), разоряет волости и в целом ведет себя асоциально. Он также ассоциируется со стихией огня: «Горыныч» этимологически восходит к слову «гореть», а уж во вторую очередь к слову «гора», внутри которой он проживает. Дракон многоголов, шумен и опасен. Таким образом, налицо вроде бы западный тип прожорливой крылатой рептилии.
С другой стороны, дракон в некоторых русских былинах предстает как существо широко мыслящее, умное (и впрямь, имея девять голов, простаком быть неприлично), чтящее закон и не чуждое тонкостям юриспруденции. В одной из былин змей предлагает Добрыне вместо кровопролития составить пакт о ненападении и на основании этого документа разойтись с миром (даром что змей первым же его и нарушает). И совсем уже в русле восточной традиции, дракон из русских сказок, который выступает в них под множеством творческих псевдонимов — Огненный Змей, Змей Тугарин, Змиулан, — не мыслит себе жизни без стихии воды: рек, озер, топей, низин и, конечно, дождей и гроз. Когда он появляется над Русью-матушкой, гром гремит и «дождь дождит». А ведь по сей день, когда по весне приходится ждать осадков особенно долго, иной китайский крестьянин уверен, что причина всему — плохое настроение драконов, которым попросту лень выползти из своих подземных нор, подняться в небо и устроить хороший ливень. Одним словом, русский Змей Горыныч — это западный дракон «с раскосыми и жадными глазами». Двумя лапами он в Европе, двумя — в Китае, то есть он — подлинный евразиец.
Впрочем, русская эпическая традиция не была бы собой, если бы не перевесила все же некоторые вывески. В особенно интересном свете предстает и проблема дракона как воплощения маскулинности.
Полуязыческий русский дракон — это в первую голову опасный соперник мужчины в борьбе за сердце женщины. А проблему героического драконоборения здесь можно легко свести к сюжетной кульминации с адюльтером. Конечно, этот «любовный» мотив был силен и на Западе, но западная принцесса, если можно так выразиться, не столь падка на драконовы обольщения. Западный дракон обычно уводит принцессу силой, уносит ее, вопящую от ужаса, на своей спине и прячет в пещере, в то время как русскому дракону зачастую достаточно его личного обаяния, чтобы принцесса пошла за ним сама.
Sex appeal русского дракона ничуть не слабее, чем у Джека Николсона. Быть может, поэтому уносить красавицу на свою территорию он стремится редко, предпочитая радостям пещерной страсти холостую жизнь наедине со своими драгметаллами и дензнаками, которых у него, как и у западного собрата, всегда «несчетно».
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
