души Князевой.
Девушка вернула супруге Сашиной улыбку, и та блеском глаз ответила, вынуждая, всё-таки, верить в лучшее.
Электрический чайник, вскипевший какие-то секунды назад, ещё малость трясся на подставке. Невеста себя чувствовала так же — так же дрожала, так же под рёбрами было горячо, будто кровь довели до температуры, после которой белок должен был свернуться.
Дёрнула щекой, себя одёргивая; нервы, просто нервы…
Оля отхлебнула лишь глоток горького кофе, от которого Аню обычно воротило, и посмотрела на часы, висящие над столом. Они показывали середину седьмого. До приезда Тамары было ещё около полутора часов, но Белова дёрнулась, словно времени у них было в обрез.
— Ты поела уже?
— Вроде как.
— Бегом в душ, — скомандовала Белова тоном, которому у мужа научилась. — Волосы обязательно помой, чтоб уложили без проблем. И не задерживайся сильно, нам ещё краситься, платье мерить и причёску делать!..
Церемония была назначена на час, но к одиннадцати часам утра Пчёлкин был уже готов. Надел костюм, который мама с любовью и мелкой тряской ладоней прогладила, и сидел на диване, зажимая платком небольшую царапину у самого уха, оставшуюся после бритья.
Перед ним ходил отец, всё поправляя жилетку на пуговицах, и сетовал:
— Ну, Витя, правда, что ты, пацан, что ли, малолетний? Другого времени не нашёл станком морду себе полосовать, прямо перед церемонией надо было!..
— Да ладно, бать. До свадьбы заживёт.
— Вот уж не знаю! — хмыкнул в ответ Павел Викторович и отошёл в ванную комнату. Вернулся быстро, сын даже не успел вздохнуть полной грудь, и вату, смоченную в перекиси, ему протянул. — Держи.
— Да ладно… — протянул снова Пчёлкин-младший и всё-таки провел аккуратно по небольшому разрезу.
Ранка сразу зашипела, но негромко. Терпимо.
Витя поднялся на ноги, чтоб рубашку на спине не смять раньше времени, и прошёлся к окну, за которым виднелся не двор с детской площадкой, а балкон.
Лоджия завалена всяким хламом почти по дефолту, и так было, наверно, с самого того момента, как у Пчёлы начала развиваться память. Было в «кладовой» место и надувной лодке, на которой папа каждое лето исправно отправлялся рыбачить на Пахру, в Подмосковье, и старому велосипеду Витиному, подарившим ему первые синяки, и раскладному столу-«книжке», вытаскиваемому на каждый праздник в гостиную.
Пчёлкин открыл дверь, вышел на балкон — мама, увидь его сейчас, вероятно, запричитала бы, указывая в дом зайти, а то «заболеет Витенька, не приведи Бог!..» — и, переступив через коробку с инструментами, посмотрел на двор, знакомый ему с детства.
Под окнами дома на Новочерёмушкинской было тихо. Только под осиной, окончательно сбросившей листья — точнее, то, что от них осталось — около недели тому назад, припарковалась «семерка» цвета баклажана.
Пчёла хмыкнул; не, братья его явно не на таком корыте бы приехали его встречать.
— Витя, зайди, тянет, — позвал заместо матери отец.
Пчёлкин чуть постоял, думая покурить, но по итогу передумал. У него с утра в горле ком стоял, не пускавший толком ни еды, ни воды, от дыма, того гляди, ещё бы вывернуло к чертям. Нахрен надо!..
Пчёлкин вернулся в гостиную, захлопнув за собой дверь балкона. Сразу после мёрзлой лоджии квартира показалась душной — никакая пустыня, чёрт возьми, не сравнится. Витя остановился посреди комнаты и оттянул ворот рубашки, расстёгивая верхние пуговицы.
Анюта, интересно, волновалась? Или с Томой и Олькой ухахатывалась за примеркой платья, не переживая ничуть в отличии от него?..
Отец в мелких, отрывистых движениях заметил вещь, какую Витя не думал показывать явно, и безобидно усмехнулся.
Жилетка не сходилась на крупном животе, отчего Павел Викторович постоянно в себя воздух вбирал в попытке застегнуться, но старания по итогу оказывались тщетны.
В усталости он присел на диван; полы разошлись ещё шире.
— Волнуешься, сына?
— Да так… — махнул рукой Пчёлкин и снова прижал к щеке ватку. Возле самого уха зашипела сворачиваемая перекисью кровь, вынуждая ощетиниться ни то от покалываний в надрезе, ни то от откровенного вранья, которое спрятал под неопределенностью.
Трусило его конкретно, хотя и думал, что не могли нервы так шалить.
«Но в этом и дело всё!» — дёрнул щекой Витя; нервы, просто нервы… Всё тип-топ будет. Не может иного варианта допустить. Не в день, когда перстень с чёрным камнем заменит полоска обручального кольца, а Князева окончательно станет Пчёлкиной.
Павел Викторович сказать что-то думал, но в коридоре, залитым тёплым светом лампочки, раздался звонок. И сразу, как по цепной реакции, за недавно смененной дверью раздались веселые, хоть и приглушенные железными створками, голоса, какие Пчёла знал со школьной скамьи:
— Открывай, жених! — прогоготало космическое чудовище так, что мама, выбежавшая из спальни с только что выглаженным галстуком Витиным, прижала руку к лицу, душа всхлип. Будто, правда, за месяц никак и не смогла привыкнуть, что сын её у Анечки руки и сердца попросил.
Пчёлкин хохотнул, себя не узнавая, и, чуть навалившись на косяк, повернул защитный механизм.
На пороге стояли братья. Все удивительно официальные — в выглаженных рубашках, с волосами уложенными, в галстуках… Прямо-таки фраеры!
Витя под выразительное «У-у-у» от Валеры пожал руку Сане. Хлопок на миг Ирину Антоновну, у стены тихо глотающей слёзы радости, оглушил, когда Белов, стаптывая с ботинок остатки первых снегов, похлопал виновника грядущего торжества по плечам:
— Здорова, Пчёлкин.
— Сань. А что, где машины у вас?
— Да там, с нами братва подтянулась, поздравить тебя хотят. Со стороны дороги стоят, мы заезжать не стали. Макс их там пасёт пока, — махнул рукой Белый, который в ближайшие часы должен был невесту к Вите под венец провести.
Пчёла кивнул, в себя откашливаясь, сухость в горле пряча, и поправил ремень в шлевках тёмно-синих брюк.
— Ну, ты, конечно, красавчик, Витя, — хохотнул Филатов, проходящий следом за Саней. Белый опустил воротник чёрного теплого пальто, кивком здороваясь с Ириной Антоновной и протягивая руку отцу Пчёлы, вышедшему на громкие приветствия. — Ты, чё, на свадьбу собрался?
— Иди ты, Фил, — в ответ кинул ему Витя и сразу же рассмеялся, позволяя себя по плечам стукнуть, рукава рубашки поправить.
Валера в одобрении — и ободрении сразу — оттопырил нижнюю губу, а сам направился к Пчёлкиной, слезы вытирающей шерстяной шалью и стонущей ни то в тоске, ни то в успокоении:
— Валера!.. Как же так… Ущипни меня!
— Тёть Ира, ну, правда, что вы плачете? Будто сын не женится у вас, а на фронт уходит, — посетовал Филатов.
Мама от слов этих только судорожнее вздохнула, едва не сминая только что выглаженный галстук, и за локоть Фила взялась. Друг что-то ещё матери
