«Стрельну мимо, припугну», — подумал он. — Три!..
Женщина не слышала выстрела…
Вислогубый решил, что белье она выронила от испуга.
— Будешь упрямиться?
Майя покачнулась и рухнула на пол, лицом вниз.
Федорка бросился к ней, стал поднимать.
— Ну, ты, не притворяйся!.. — Он перевернул отяжелевшее вмиг тело, поднял голову. На Федорку недвижно смотрели безжизненные глаза. Федорка опустил голову. Она глухо стукнулась о пол. — Майя, я нечаянно!.. — вырвался у вислогубого крик, похожий на вопль… Встал, вытирая рукавом выступившую на лбу испарину.
Вислогубый не слышал, как скрипнула дверь и на пороге выросла массивная фигура Васьки Барсукова.
— Красные в Нохтуйске! — охрипшим голосом крикнул он. — Ты что уставился на меня? Красные, говорю, на том берегу!..
— А-а?.. — Федорка бессмысленно смотрел на Ваську.
— Поехали!.. — рявкнул Васька, толкая его за порог. — Ищу его по всей деревне!..
Дверь они оставили открытой.
V
Семенчик после похорон матери ходил сам не свой. Длиннобородый командующий старался расшевелить его разговорами. Расспрашивал об отце, о своем детстве вспоминал. Родился Нестор в горном ауле. Отец рано умер. А у матери трое детей на руках. Самым старшим был он, Нестор — десятый год ему шел. Нанялся к родному дядьке в батраки. А спустя два года сбежал в Кутаиси, поступил в работники к сапожнику. Сапожник оказался человеком добрым, научил мальчишку своему ремеслу, помог устроиться на обувную фабрику. Но как только началась война, Нестора забрали в солдаты, в Дикую дивизию. Еще на фабрике он научился читать и писать. На фронте добывал запрещенные газеты и читал вслух. Со смутьяном не стали церемониться, предали военно-полевому суду. Так очутился Каландарашвили в Восточной Сибири, в ссылке. Освободила его революция. А когда в Сибири «воцарился» Колчак, кутаисский сапожник создал партизанский отряд из трехсот человек и стал грозой колчаковцев.
Нестора Александровича тянуло на родину. Там где-то младший брат, сестра. И, может быть, мать жива. Он совсем было собрался вернуться на Кавказ. Не отпустили. Вызвали партизанского командира в Москву, к Ленину. Владимир Ильич внимательно выслушал Нестора Александровича, желавшего возвратиться на родину. И, прищурив глаза, тихо сказал:
— Надо якутам помочь. Надеемся на тебя, товарищ Каландарашвили… У тебя большой опыт, и Сибирь знаешь хорошо.
И вот Каландарашвили держит путь в Якутскую область.
— Очистим Якутию от белых и поедем, комиссар Семенчик, ко мне в Грузию, — мечтал командующий вслух. — Тебе у нас понравится, О-о! Круглый год тепло! А здесь я зябну. Как, кацо, поедем?
— У нас тоже хорошо. Не хуже, чем в Грузии.
— Но ты же не видел, не был там! Почему так говоришь?
— Сужу по вашим рассказам. Очень хороша Грузия, а Якутия лучше.
Командующий утвердительно кивал головой:
— Любишь ты, комиссар, свою родину. Очень хорошо. Человека, который любит родину всем сердцем, можно взять в друзья.
По дороге отряд Каландарашвили пополняли людьми. Прибавилось подвод, лошадей. Многим добровольцам приходилось уже отказывать в приеме в отряд. На местах тоже требовались надежные люди, способные создать отряды ЧОН и возглавить их. И местные органы Советской власти нельзя было ослаблять.
…Как только Толстоухову донесли, что отряд Каландарашвили, не задерживаясь в Нохтуйске, пошел дальше, в Якутск, он поднял располагавшуюся в Чаре банду и двинулся на Мачу.
Шарапов, Юшмин и Петухов были заблаговременно извещены об этом и приготовились к встрече своих спасителей. Они с радостью принимали постояльцев, поили их и кормили. Сам Толстоухов со своим штабом расположился в просторном доме Шарапова. Купец в честь прибытия «братьев» закатил пир, пригласив на него богачей со всей округи.
Подвыпивший Толстоухов, чувствуя себя центром внимания, разошелся вовсю, не давал никому слова сказать, хвастался какими-то подвигами, стучал по столу, грозил стереть в порошок всех большевиков и коммунистов вместе с их женами и домочадцами.
— Где местные большевички? — потрясая кулаком, вопрошал он. — Немедля доставить сюда! Всех!..
Вислогубый не сводил с офицера осоловело-восторженных глаз.
— Мы сами собирались их прикончить, да улизнули, сволочи. — Он выразительно посмотрел на Шарапова.
— От вас улизнули, а от меня не смогут! — хорохорился Толстоухов. — Давайте сюда красных жен. Которые молодые, пойдут солдатам, а старух в костер!
— Все попрятались, не найти, — сообщил Петухов, — оставалась мать одного комиссаришки, так ее господин Яковлев того…
— Отправил к праотцам? — Толстоухов икнул. — Молодец, Яковлев! Дай поцелую. — Яковлев и Толстоухов облобызались. — Возьмем, слышь, Якутск, я тебя, толстозадый, своим эмиссаром сделаю. Пойдешь эмиссаром?
Федорка облизнулся:
— Так точно!
— Нет! Я пошлю тебя в Японию послом. Наденешь на себя кимоно. Сядешь… На одном колене одна японочка, на другом вторая, в постели третья дожидается… Ух!.. Пойдешь послом?
— Так точно, пойду!..
— Господа! Я устал, хочу лечь…
— Пройдемте в горницу, для вас уже приготовлено, — засуетился хозяин.
— В холодную постель не пойду, — закапризничал главарь бандитов. — Есть тут женщины?
Купец растерянно пожал плечами:
— Велите своим привести. В селе найдутся.
Толстоухов увидел в окно Настю:
— Во!.. Сама идет сюда! Милашка…
Шарапов побледнел:
— Это моя дочь…
Офицер икнул.
— Что же из того? Господа, он пожалел для меня свою дочь! Господа… я обижен!
Гости приутихли.
— В таком случае мы немедленно уходим. Пусть из вас тут большевики наделают отбивных. Начальник штаба! Поднимай отряд!
Юшмин протянул к офицеру руки:
— Ваше высокоблагородие!.. Сжальтесь! Не уходите!.. У меня есть горничная. Семнадцать годков. Такая ягодка… Лицо белое, сама пухлявая, легкая — в кулачке сожмешь. Берите и потешайтесь!.. Ха-ха! — вспомнил, видно, староста свою разгульную молодость.
— Ах, Настя-Настенька, золотце… Вот ее бы… Все равно комиссар испортил, — завздыхал «начальник полиции».
Шарапов дернулся, словно его арапником огрели, подскочил к вислогубому, сильным толчком сбил его с ног, начал пинать.
Толстоухов захохотал:
— Бей его, топчи!.. За одного битого семь небитых дают! Яковлев, японский посол!.. Не поддавайся!
Федорка выхватил наган.
— Спрячь оружие! — гаркнул вдруг офицер так, что Петухов вздрогнул и попятился к двери.
— Шарапов — большевик! — захлебываясь, запричитал вислогубый. — Большевик! Советам продался! А его дочь с комиссаром спала! Бейте их, жгите!..
На купца страшно было смотреть. Налитые кровью глаза не вмещались в глазницах, лицо исказилось зловещей гримасой.
— Выбросьте эту падаль за порог, — с присвистом прошипел он, — или я его разорву на куски. Сейчас же уберите его вон! Скот!
— Господин Яковлев, собирайте свои манатки и переходите на другую квартиру, — приказал Толстоухов. — Не пошлю я тебя, Федя, послом. Будешь при моем дворе шутом! — И первым захохотал.
Все сборище дружно захохотало. Громче всех Юшмин. Держась за живот, он весь сотрясался от неудержимого хохота.
— Шут должен постоянно находиться при своем господине, — утирая слезы, напомнил он.
— Что я, педераст? — обиделся офицер.
