Читаем без скачивания Сарум. Роман об Англии - Эдвард Резерфорд

Ошибка Ральфа заключалась в том, что он не мог удержаться от подшучивания над своим зятем, который, будучи закоснелым консерватором, полагал подобные взгляды крамолой и страшной ересью. Ральф и не подозревал, что за эту невинную ошибку ему придется расплачиваться.

Обед начался в непринужденной, дружелюбной обстановке. Ральф, по обыкновению, первым завел разговор:

– Я тут наших родственников навестил, Мейсонов…

Портиас недовольно поморщился.

Дело было не в том, что Даниэль Мейсон, как и отец его, Бенджамин, был методистом, – к последователям учения Джона Уэсли каноник относился с большей терпимостью, чем к баптистам или квакерам. Увы, Мейсоны принадлежали к презренному торговому сословию, а Ральф не упускал возможности всякий раз подчеркнуть родство с ними.

– Вообще-то, они нам не родня, – холодно заметил Портиас.

– Как же не родня? – добродушно возразил Ральф. – Мой брат Адам женился на Мэри Мейсон. К Мейсонам я питаю самые теплые родственные чувства, хоть мы и не связаны кровными узами.

Портиас обиженно промолчал.

– Так вот, Даниэль Мейсон говорит, что торговля сукном идет как нельзя лучше, – беспечно продолжал Ральф. – По-моему, доктор, в этом заслуга Наполеона. Его бесконечные войны в Европе дали Англии возможность укрепить позиции на мировом рынке. Знаете, доктор, – со смешком заметил он, – учительствовать мне надоело. Может, лучше в суконщики податься? А, сестрица?

Франсес еле слышно вздохнула.

Портиас угрюмо насупился.

Подали форель.

– Маловата рыбка, – огорченно заметил Ральф.

– Какая есть, – сухо ответил Портиас.

– Рыба превосходна! – откликнулся Барникель.

Франсес благодарно взглянула на него.

– Ах, доктор, вы видели недавнюю карикатуру Джеймса Гильрея? – спросила Агнеса.

Политические и социальные карикатуры Гильрея пользовались огромной популярностью и в то время продавались повсеместно. Барникель немедленно стал описывать одну из них, высмеивавшую либеральную оппозицию вигов.

Обсуждение искусства и литературы несколько смягчило суровость каноника. Речь зашла о поэмах сэра Вальтера Скотта и о статьях в литературно-публицистическом консервативном журнале «Ежеквартальное обозрение», о лирических стихотворениях Уильяма Вордсворта и о поэме Самюэля Кольриджа «Сказание о Старом мореходе». Портиас упомянул о гравюрах и литографиях Рудольфа Аккермана и о великолепном «Справочнике краснодеревщика», недавно изданном мебельным мастером Томасом Шератоном. Агне са умело направляла приятную беседу, в которой приняла участие даже Франсес.

Как ни странно, скандал разразился в ходе разговора, заведенного самим каноником. Все началось с того, что Франсес неосмотрительно вспомнила о письме, полученном от семьи покойного брата в Америке.

– Надеюсь, они в добром здравии, – натянуто улыбнувшись, сказал Портиас.

К родству с торговцами Мейсонами каноник относился неприязненно, однако американскую ветвь семейства Шокли все-таки признавал. Тому было две причины: во-первых, Шокли из Пенсильвании, прямых родственников жены, следовало уважать, невзирая на нелюбовь к утраченным мятежным колониям; во-вторых, жили они так далеко, что никаких неудобств своим существованием не доставляли. Поэтому каноник всегда отзывался о родне доброжелательно и даже иногда вспоминал их имена.

– Старшего сына отправили учиться.

– Рад слышать, – вежливо отозвался Портиас, а затем, решив, что ему представился удобный случай, многозначительно взглянул на Барникеля и заметил: – Мой шурин считает, что американцам повезло больше, чем англичанам.

Франсес и Агнеса встревоженно переглянулись.

– Я в этом отнюдь не уверен, – с улыбкой сказал Ральф. – Хотя, следует признать, в отличие от нас, американцы не отменяли закона о неприкосновенности личности. С другой стороны, они не могут похвастаться таким великим государственным деятелем, как Уильям Питт, – шутливо добавил он.

Барникель улыбнулся, по достоинству оценив шутку. Действительно, во время Французской революции Уильям Питт-младший, опасаясь распространения крамольных идей, приостановил действие древнего закона о личных правах и неприкосновенности личности, без суда и следствия заключил в тюрьму множество издателей, литераторов и проповедников, а также приравнял к государственной измене частную переписку с французами, запретил любые собрания, на которых присутствовало бы более пятидесяти человек, и ввел закон, не позволявший работникам объединяться для борьбы за улучшение условий труда.

Портиас, побледнев от гнева, напряженно вцепился в столешницу – критических замечаний в адрес Питта, героя отечества, он не выносил.

Доктор Барникель поспешил разрядить обстановку:

– Вы правы, Ральф. Однако же, смею заметить, эти временные меры, вызванные небезосновательными опасениями, были совершенно необходимы.

– Разумеется, – улыбнулся Ральф. – Однако же запрет личных свобод, пусть и временный, оправдать трудно.

– Возможно, – признал доктор и удовлетворенно добавил: – Однако же все разрешилось ко всеобщему удовольствию. Мир восстановлен.

– Боюсь, Ральф мистера Питта недолюбливает, – холодно заметил Портиас, с трудом сдерживая гнев.

– Вовсе нет, – добродушно возразил Шокли. – Я с большим одобрением отношусь ко многим его начинаниям. К примеру, всем известно, что он ратует за отмену рабства и за равноправие католиков. А если рабство отменят, то я первым признаю, что Англия, вне всяких сомнений, превосходит Америку.

В самом деле, Питт подал в отставку, когда Георг III отказал католикам в праве голосовать и занимать государственные должности; вдобавок он всецело поддерживал своего близкого друга Уильяма Уилберфорса, борца за отмену рабства и гневного обличителя работорговли. Ральф, прекрасно зная, что именно эти взгляды великого Питта вызывают недовольство Портиаса, не упускал случая поддеть зятя.

Барникель с сожалением признал, что и сам бы не выдержал долгого общения с напыщенным каноником, однако, перехватив умоляющий взгляд Агнесы, попытался примирить собеседников.

В столовой воцарилось неловкое молчание. Доктор Барникель, приглашенный на обед с тем, чтобы лично засвидетельствовать помешательство Ральфа Шокли, покамест убедился лишь в косности взглядов самого каноника.

Когда подали ростбиф, Барникель завел разговор о дуэлях в Оксфорде и рассказал о своей недавней поездке в Брайтон, где принц Уэльский решил построить свою загородную резиденцию, впоследствии получившую название Королевский павильон.

– Принц слишком расточителен, – печально заметил Портиас.

– Да, вы правы, – подтвердил доктор. – Однако его дворец весьма необычен – в восточном стиле, будто для махараджи или турецкого паши.

– И гарем там тоже есть? – неожиданно спросила Франсес, не обращая внимания на укоризненный взгляд мужа.

– Да, наверное, – рассмеялся доктор.

Однако все попытки уклониться от опасных тем ни к чему не привели. Каноник сурово окинул взглядом присутствующих и негромко произнес:

– Смерть его величества Георга Третьего будет невосполнимой утратой для страны. Вместе с королем угаснет надежда…

Ральф Шокли возмущенно сверкнул глазами.

– Вот с этого все и начинается, – шепнула Агнеса доктору.

– Какая надежда? – вкрадчиво спросил Ральф.

– Надежда на сохранение нашей незыблемой державы, сэр, – отрезал каноник.

Агнеса обреченно вздохнула.

– Значит, вы противник перемен? – мрачно осведомился Ральф.

– Совершенно верно. Особенно мне не по нраву религиозная терпимость, которая подрывает устои Англиканской церкви.

– По-вашему, и реформы парламента проводить не стоит? Олд-Сарум отправляет в парламент двух депутатов, которые покорно исполняют повеления владельца этого гнилого местечка, а тем временем города на севере графства остаются без представительства.

– Депутаты обязаны быть верными слугами его величества, независимо от того, кто и как избирает их в парламент, – возразил каноник.

– Тем временем в Англии голодают бесправные бедняки, а в колониях процветает работорговля! Где же ваша хваленая справедливость? – возмутился Ральф.

Портиас, добившись желаемого, смолчал, только на побелевших скулах заходили желваки. Ральф, раскрасневшись от ярости, с отвращением пожал плечами, вопросительно взглянул на Барникеля и снова обратился к канонику:

– Я не желаю поддерживать деспотическую монархию! Я сторонник Чарльза Джеймса Фокса и готов к борьбе за права человека. Похоже, Англии революция не помешает.

За столом воцарилось зловещее молчание. Женщины опасливо переглянулись.

– И не стыдно тебе такое говорить! – упрекнула мужа Агнеса. – Бонапарт вот-вот на нас войной пойдет!

– А чего стыдиться?! По-моему, вполне очевидно, что Англия – страна, где господствует тирания, где право голоса имеют лишь высокопоставленные особы, где не существует религиозных свобод, где бедняки бесправны! Да, Французская революция породила жестокий террор, но изначально она основывалась на справедливых принципах свободы, равенства и братства. Я свято верю в эти принципы! – вскричал Ральф Шокли.