Читаем без скачивания Полное собрание сочинений и писем в тридцати томах. Сочинения т 4-7 - Антон Чехов

{06124}

драли... Озлобились все, проклятые... Собирается общество в Сибирь сослать. Уж и приговор такой составили. - Стало быть, хорош! - А мне что? И в Сибири люди живут. - Отец и мать-то у тебя есть? - Ну их! Живы еще, не поколели... - А чти отца твоего и матерь твою? - Пущай... Я так понимаю, что они первые мне злодеи и душегубцы. Кто против меня мир натравил? Они да дядька Степан. Больше некому. - Много ты знаешь, дурак... Мир и без твоего дядьки Степана чувствует, какой ты человек есть. А за что это тебя здешние мужики вешаным зовут? - А когда я мальчиком был, так наши мужики чуть было меня не убили. Повесили за шею на дерево, проклятые, да, спасибо, ермолинские мужики ехали мимо, отбили... - Вредный член общества!.. - проговорил Ефрем и вздохнул. Он повернулся лицом к стенке и скоро захрапел. Когда он проснулся среди ночи, чтоб поглядеть на лошадь, Кузьмы в избе не было. Около открытой настежь двери стояла белая корова, заглядывала со двора в сени и стучала рогом о косяк. Собаки спали... В воздухе было тихо и спокойно. Где-то далеко, за тенями в ночной тишине, кричал дергач да протяжно всхлипывала сова. А когда он проснулся в другой раз на рассвете, Кузьма сидел на скамье за столом и о чем-то думал. На его бледном лице застыла пьяная, блаженная улыбка. Какие-то радужные мысли бродили в его приплюснутой голове и возбуждали его; он дышал часто, точно запыхался от ходьбы на гору. - А, божий человек! - сказал он, заметив пробуждение Ефрема, и ухмыльнулся. - Хочешь белой булки? - Ты где был? - спросил Ефрем. - Гы-ы! - засмеялся Кузьма. - Гы-ы! Раз десять со своею странною, неподвижной улыбкой произнес он это "гы-ы!" и, наконец, затрясся от судорожного смеха. - Чай... чай пил, - выговорил он сквозь смех. - Во... водку пил!

{06125}

И он стал рассказывать длинную историю о том, как он в трактире с заезжими фурщиками пил чай и водку; и, рассказывая, вытаскивал из карманов спички, четвертку табаку, баранки... - Чведские спички! - во! Пшш! - говорил он, сжигая подряд несколько спичек и закуривая папиросу. - Чведские, настоящие! Погляди! Ефрем зевал и почесывался, но вдруг точно его что-то больно укусило, он вскочил, быстро поднял вверх рубаху и стал ощупывать голую грудь; потом, топчась около скамьи, как медведь, он перебрал и переглядел всё свое тряпье, заглянул под скамью, опять ощупал грудь. - Деньги пропали! - сказал он. Полминуты Ефрем стоял не шевелясь и тупо глядел на скамью, потом опять принялся искать. - Мать пречистая, деньги пропали! Слышишь? - обратился он к Кузьме. - Деньги пропали! Кузьма внимательно рассматривал рисунок на коробке со спичками и молчал. - Где деньги? - спросил Ефрем, делая шаг к нему. - Какие деньги? - небрежно, сквозь зубы процедил Кузьма, не отрывая глаз от коробки. - А те деньги... эти самые, что у меня на грудях были!.. - Чего пристал? Потерял, так ищи! - Да где ищи? Где они? Кузьма поглядел на багровое лицо Ефрема и сам побагровел. - Какие деньги? - закричал он, вскакивая. - Деньги! 26 рублей! - Я их взял, что ли? Пристает, сволочь! - Да что сволочь! Ты скажи, где деньги? - А я их брал, твои деньги? Брал? Ты говори: брал? Я тебе, проклятый, покажу такие деньги, что ты отца-мать не узнаешь! - Ежели ты не брал, зачем же ты харю воротишь? Стало быть, ты взял! Да и то сказать, на какие деньги всю ночь в трактире гулял и табак покупал? Глупый ты человек, несообразный! Нешто ты меня обидел? Ты бога обидел! - Я... я брал? Когда я брал? - закричал высоким, визжащим голосом Кузьма, размахнулся и ударил кулаком

{06126}

по лицу Ефрема. - Вот тебе! Хочешь, чтоб еще влетело? Я не погляжу, что ты божий человек! Ефрем только встряхнул головой и, не сказав ни слова, стал обуваться. - Ишь, жулик! - продолжал кричать Кузьма, всё более возбуждаясь. - Сам пропил, а на людей путаешь, старая собака! Я судиться буду! За наговор ты у меня насидишься в остроге! - Ты не брал, ну и молчи, - покойно ответил Ефрем. - На, обыскивай! - Ежели ты не брал, зачем же мне... тебя обыскивать? Не брал, ну и ладно... Кричать нечего, не перекричишь бога-то... Ефрем обулся и вышел из избы. Когда он вернулся, Кузьма, всё еще красный, сидел у окна и дрожащими руками закуривал папиросу. - Старый чёрт, - ворчал он. - Много вас тут ездит, людей морочит. Не на такого наскочил, брат! Меня не обжулишь. Я сам все эти самые дела отлично понимаю. Посылай за старостой! - Зачем это? - Протокол составить! Пущай нас в волостном рассудят! - Нас нечего судить! Не мои деньги, божьи... Ужо бог рассудит. Ефрем помолился и, взяв кружку и образ, вышел из избы. Час спустя телега уже въезжала в лес. Малое с приплюснутой церковью, поляна и полосы ржи были уже позади и тонули в легком утреннем тумане. Солнце взошло, но не поднималось еще из-за леса и золотило только края облаков, обращенные к восходу. Кузьма шел поодаль за телегой. Вид у него был такой, как будто его страшно и незаслуженно оскорбили. Ему очень хотелось говорить, но он молчал и ждал, когда начнет говорить Ефрем. - Неохота связываться с тобой, а то загудел бы ты у меня, - проговорил он как бы про себя. - Я бы тебе показал, как на людей путать, чёрт лысый... Прошло в молчании еще с полчаса. Божий человек, молившийся на ходу богу, быстро закрестился, глубоко вздохнул и полез в телегу за хлебом.

{06127}

- Вот в Телибеево приедем, - начал Кузьма, - там наш мировой живет. Подавай прошение! - Зря болтаешь. Какая надобность мировому? нешто его деньги? Деньги божьи. Перед богом ты ответчик. - Зарядил: божьи! божьи! словно ворона. Такое дело, что ежели я украл, то пущай меня судят, а ежели я не украл, то тебя за наговор. - Есть мне время по судам ходить! - Стало быть, тебе денег не жалко? - Что мне жалеть? Деньги не мои, божьи... Ефрем говорил неохотно, спокойно, и лицо его было равнодушно и бесстрастно, точно он в самом деле не жалел денег или же забыл о своей потере. Такое равнодушие к потере и к преступлению, видимо, смущало и раздражало Кузьму. Для него оно было непонятно. Естественно, когда на обиду отвечают хитростью и силой, когда обида влечет за собою борьбу, которая самого обидчика ставит в положение обиженного. Если бы Ефрем поступил по-человечески, то есть обиделся, полез бы драться и жаловаться, если бы мировой присудил в тюрьму или решил: "доказательств нет", Кузьма успокоился бы; но теперь, идя за телегой, он имел вид человека, которому чего-то недостает. - Я не брал у тебя денег! - сказал он. - Не брал, ну и ладно. - Доедем до Телибеева, я кликну старосту. Пущай... он разберет... - Нечего ему разбирать. Не его деньги. А ты, парень, отстал бы. Иди своей дорогой! Опостылел! Кузьма долго поглядывал на него искоса, не понимая его, желая разгадать, о чем он думает, какой страшный замысел таится в его душе, и наконец решился заговорить по-иному. - Эх ты, пава, и посмеяться с тобой нельзя, сейчас и обижаешься... Ну, ну... возьми твои деньги! Я в шутку. Кузьма достал из кармана несколько рублевых бумажек и подал их Ефрему. Тот не удивился и не обрадовался, а как будто ждал этого, взял деньги и, ни слова не говоря, сунул их в карман. - Я посмеяться хотел, - продолжал Кузьма, пытливо вглядываясь в его бесстрастное лицо. - Попужать

{06128}

пришла охота. Думал так, попужаю и отдам поутру... Всех денег было 26 целковых, а тут десять, не то девять... Фурщики у меня отняли... Ты не серчай, дед... Не я пропил, фурщики... Ей-богу! - Что мне серчать? Деньги божьи... Не меня ты обидел, а царицу небесную... - Я, может, только целковый и пропил. - Мне-то что? Хоть всё возьми да пропей... Целковый ли ты, копейку ли, для бога всё единственно. Один ответ. - А ты не серчай, дед. Право, не серчай. Чего там! Ефрем молчал. Лицо Кузьмы заморгало и приняло детски-плачущее выражение. - Прости Христа ради! - сказал он, умоляюще глядя Ефрему в затылок. - Ты, дядя, не обижайся. Я это в шутку. - Э, пристал! - сказал раздраженно Ефрем, - Говорю тебе: не мои деньги! Проси у бога, чтоб простил, а мое дело сторона! Кузьма поглядел на образ, на небо, на деревья, как бы ища бога, и выражение ужаса перекосило его лицо. Под влиянием лесной тишины, суровых красок образа и бесстрастия Ефрема, в которых было мало обыденного и человеческого, он почувствовал себя одиноким, беспомощным, брошенным на произвол страшного, гневного бога. Он забежал вперед Ефрема и стал глядеть ему в глаза, как бы желая убедиться, что он не один. - Прости Христа ради! - сказал он, начиная дрожать всем телом. - Дед, прости! - Отстань! Кузьма еще раз быстро оглядел небо, деревья, телегу с образом и повалился в ноги Ефрему. В ужасе он бормотал неясные слова, стучал лбом о землю, хватал старика за ноги и плакал громко, как ребенок. - Дедушка, родненький! Дяденька! Божий человек! Ефрем сначала в недоумении пятился и отстранял его от себя руками, но потом и сам стал пугливо поглядывать на небо. Он почувствовал страх и жалость к вору. - Постой, парень, слушай! - начал он убеждать Кузьму. - Да ты послушай, что я скажу тебе, дураку! Э, ревет, словно баба! Слушай, хочешь, чтоб бог простил,