только Павла Шерлинга, но и Елену Андреевну Шагарину встреча с Лидией Антоновной не обрадовала.
Самому же Мещерскому Лидия Антоновна опять же, как и Илья, скорее понравилась, чем не понравилась. Нет, она не была такой бьющей по натянутым мужским нервам красоткой, как Олеся и Злата, язык бы не повернулся назвать ее и секс-бомбой, но… Не заметить ее было трудно. Пройти мимо, не оглянуться практически невозможно. Созерцая Лидию Антоновну в профиль и анфас, Мещерский вспомнил все, что читал про «бальзаковский возраст». Это зрелое совершенство – мягкость линий, округлость форм, роскошные пепельные волосы, матовая кожа, сплав европейского лоска и безупречных манер, женственности и стиля. Отчего-то представилась вдруг Царевна-Лебедь с картины Врубеля, женские портреты Серебряного века. Лидия Антоновна – эта сорокалетняя дама, имеющая взрослую дочь, казалась гостьей из того канувшего в небытие мира. Ее белый льняной брючный костюм выглядел намного эффектнее, чем английское дорожное манто рыжей, измочаленной переживаниями Елены Андреевны и потертые джинсы и леопардовые топы от «Дольче Габанна» прекрасных охотниц-амазонок Олеси и Златы Михайловны.
Лидия Антоновна встретила их кортеж в рассветный час во дворе замка (охотницы появились на авансцене только во время завтрака). Мещерский там, во дворе, стал свидетелем короткого разговора, происшедшего между Лидией Антоновной и Еленой Андреевной.
– Как он? – пылко спросила Лидия Антоновна.
Вот так, сразу в лоб, никаких там чисто женских «С приездом, дорогая, рада тебя видеть, душечка».
– Жив, как видишь.
Ответ Елены Андреевны был краток и сух. И тоже никаких там «Привет, Лидочка».
– Ты, наверное, устала?
– Я с ног валюсь, но это ничего не значит.
– Я могу тебя сменить.
– Нет.
– Но я хочу помочь, – голос Лидии Антоновны дрогнул.
– Кому?
– Тебе и ему.
– Его оставь в покое.
Это было процежено Еленой Андреевной сквозь зубы. И тут же она громко окликнула помогавшего вытаскивать из джипа вещи Кравченко: «Вадим, там Илюшин велосипед, пожалуйста, проследите, чтобы его не повредили, пусть его отнесут наверх!»
Дочь Шерлингов Машу Мещерский увидел позже. Девчонка в общем-то славная, но до матери ей пока далеко. Надо подрасти. Глазастенькая, с веснушками на носу, волосы, правда, красивые – мамины, а так, по большому счету, рядовой товарищ. На фоне же ослепительных амазонок она в своих брючках-капри цвета хаки и пятнистой маечке вообще терялась, линяла.
Шерлинги тоже разместились в Верхнем замке. Мещерский, помня, что дорогой шел разговор про какой-то отель на территории замка, поинтересовался – где ж такой здесь? Ему указали на трехэтажный желтый дом, сильно смахивающий на казарму, в левом крыле замкового комплекса. Перед домом был разбит роскошный цветник. Это был так называемый «дом варты» – караульная казарма при бывшей австро-венгерской тюрьме, а ныне уютнейший, хотя пока еще и не до конца оборудованный отель класса люкс.
Пройдя вдоль его фасада, Мещерский попал в небольшой замковый сад, состоявший сплошь из столетних лип и фруктовых деревьев – в основном черешен и груш, куртин, цветников. Зеленый оазис внутри каменной крепости радовал глаз. Но еще больше обрадовала глаз Мещерского смотровая площадка на западной стене замка. Сад примыкал вплотную к стене, возведенной над самым крутым, почти отвесным склоном Замковой горы. Вниз уступами шли остатки других, более древних стен, оборонительных валов и прочих фортификационных сооружений. Отсюда открывался вид на горы, на речку Латорицу, текущую в узкой долине, как на ладони были видны все окрестные поселки, оба шоссе, новая канатная дорога и подъемник – достопримечательности горнолыжного рая, создаваемого неугомонным Лесюком на склонах соседней Галич-горы.
Было только одно неудобство – часть каменной ограды смотровой площадки, размытая дождями, подточенная непогодой и ветрами, обвалилась. Как позже узнал Мещерский, по странному стечению обстоятельств это произошло после сильнейшего ливня буквально накануне приезда в замок гостей Андрея Богдановича Лесюка. В каменной кладке образовалась солидная полутораметровая брешь. Опасное место было обозначено яркой пластиковой лентой украинских национальных сине-желтых цветов. Брешь загородили еще и хрупким, наскоро сколоченным заборчиком. Туристов-экскурсантов на западную стену замка и в сад-цветник не допускали (в музее имелись еще две специально оборудованные смотровые площадки), поэтому пока все ремонтные работы здесь были отложены на потом.
Вернувшись к входу в музей, Мещерский прочел трогательную аннотацию по-английски (по-украински он читать не мог, а русского текста не было) о том, что «Нивецкая крепость – наиболее оригинальное фортификационное сооружение Центральной Европы XIII—XVII веков, сочетающее монументальность стиля с красотой и утонченностью архитектуры». Возле входа в «дом варты» он увидел Кравченко, беседовавшего с охранником. Охранник был хлопец медлительного и меланхоличного вида.
– Значит, с Москвы ты сам-то, – гудел он, щурясь на Кравченко. – Ну и що ж нового у вас у Москве?
– Да ничего, все как было вроде, – в тон ему отвечал Кравченко.
– А що ж на Украину не iдешь, прiзвище-то, фамилия-то у тебя вон наша.
– Так я ж уже на Украине, Тарас.
– Тю, то не в счет. Ты давай навовсе переезжай. Скоро у нас тут знаешь як будэ?
– Как в Польше?
– Як у нiмцев – порядок, – Тарас мечтательно вздохнул. – Киев вот только все воду мутит и эти, як их, регионы. А то мы бы тут давно свой порядок зробили, полноправными членами бы стали.
– Чего полноправными?
– Евросоюза.
– На Украине говорят, – Кравченко хмыкнул, – коня куют, а жаба лапу подставляет.
– Это у вас, москалей, так говорят. Омоскалился ты, друже, – Тарас снова вздохнул беззлобно. – Ниче, ниче, поживешь тут, попривыкнешь. Этот твой-то – шишка он, по телевизору его видел, у нас тут чешские программы хорошо принимаются.
– Шишка он, да только не моя. Мы с корешем скоро уедем. – Кравченко увидел Мещерского. – Тарас, а что утром тут у вас на дороге было? Мы мимо ехали, я не понял, авария?
На румяное лицо Тараса легла тень. Он нахмурился, махнул рукой.
– О чем ты его спрашивал? – поинтересовался Мещерский, когда, оставив охранника, они мимо «дома варты» направились к Верхнему замку.
– Так, утром вроде показалось что-то. Смотри, а вон и мальки, – Кравченко показал на сидевших на скамейке под липой Илью и дочь Шерлинга Машу. – А крупной рыбы не видно.
Маша что-то тихо говорила мальчику. На лице ее было написано сочувствие. Она словно утешала его, уговаривала. Протянула руку, хотела, видимо, потрепать как младшего брата по затылку, но он внезапно резко отвернул голову и клюквенно покраснел. По сравнению с ее тоненькой фигуркой он казался особенно неповоротливым, толстым, почти квадратным.
– Похудеть пацану надо срочно, – резюмировал Кравченко. – А то годика через два трудно ему придется.
– С такими деньгами, как у его отца и какие потом ему достанутся, трудно ему не будет, Вадик.
Внезапно Илья резко поднялся со скамейки. Кравченко и Мещерский, увидев, куда направлен
