его взгляд, тоже застыли от неожиданности.
Дубовая дверь, ведущая в холл и на парадную лестницу замка, открылась, и на пороге возник Петр Петрович Шагарин. Одной рукой он держался за косяк, другую поднес к глазам – дневной свет слепил его. На нем все еще была больничная пижама, та, в которой он и проделал весь путь в самолете из Праги. Сверху был наброшен халат в черно-желтую полоску. В этом халате он был похож на огромного шмеля.
– Явление шестнадцатое, – тихо свистнул Кравченко. – Не только ожил, но и уже самостоятельно бродит. Ну, силен мужик!
Шагарин пошатнулся. Кравченко бросился к нему. Мещерский хотел было последовать за другом, но… не смог. Краем глаза он увидел, что и Илья тоже не двинулся с места, не сделал и шага, чтобы помочь отцу.
– Выйти вот… решил, – Шагарин говорил с паузами. – Спасибо. Вы кто?
– Вадим Кравченко. Меня Чугунов к вам прислал. Вам Елена Андреевна про нас с напарником говорила. – Кравченко крепко держал Шагарина.
– Да, она говорила… А это какая птица? – Шагарин вдруг вытянул руку, указывая куда-то в кусты.
– Я не знаю, Петр Петрович.
– Я лежал… окно открыто… птица поет… лето. – Шагарин обвел глазами залитый солнцем двор замка (полуденное солнце как раз стояло над шпилем сторожевой башни). Взгляд его остановился на сыне. Илья по-прежнему не трогался с места.
– Илья, подойди сюда! – громко скомандовал Кравченко.
Тот не двигался. Маша Шерлинг тоже поднялась со скамейки.
– Подойди к отцу, – повторил Кравченко. – Помоги мне, ну быстрее же!
– Да иди, чего ты, – Маша подтолкнула мальчика в спину.
Тот медленно, нехотя подошел.
– Здравствуй, папа. – Он смотрел на носки своих кроссовок.
– Эта какая птица? – спросил и его Шагарин.
– Где?
– Там. – Шагарин тяжело оперся на руку Кравченко. – Я хочу вон туда.
– Пойдемте. Только… можно ли вам ходить? Врачи разрешили?
Шагарин не ответил. С помощью Кравченко он медленно дошел до скамьи. Постоял. Потом повернул назад. Мещерский подумал, что инвалидное кресло с наворотами, возможно, больше ему и не понадобится. Илья плелся следом за ним. Он не прикасался к отцу, шел на расстоянии, словно боясь, что отец сам возьмет и дотронется до него.
– Дышится легко… здесь, – Шагарин через силу улыбнулся. – Солнце… лето… Какой сегодня день?
– Восемнадцатое июня, Петр Петрович, – ответил Кравченко.
– Петя, да ты поднялся?! Ай, молодец! Но не рано ли? – с каменной галереи Верхнего замка их окликнул взволнованный Лесюк. Он курил сигарету и едва не выронил ее, увидев медленно шествующую по двору процессию. – Сейчас я к тебе спущусь, любый ты мой! А Лена-то где?
– Лена? Какая Лена? – прошелестел Шагарин.
– Ваша жена Елена Андреевна, – сказал Кравченко.
Грузный Лесюк скрылся с глаз, и не прошло и пары минут, как он уже спустился к ним.
– Петя, голова не кружится? Если что, я постоянную смену врачей здесь при тебе круглосуточно дежурить найму. А впрочем, якие такие лiкаря при таких делах… Такие дела знаешь что лечит? Горилка с перцем. Якую еще деды наши пили. И плевать на всех врачей и их рекомендации. – Лесюк заглядывал в лицо Шагарину. – Я думал, ты неделю в постели проваляешься, а ты прилететь не успел – и уже… Молодец, так и надо. Некоторые в шестьдесят пять детей вон делают девкам своим и жинкам молодым. А тут в твои-то годы, да чтобы с какой-то там поганой летаргией не справиться…
– С летаргией? – переспросил Шагарин (Кравченко по-прежнему вел его).
– Ну да, у тебя ж летаргия была, вроде обморока, забытья. Ты нас всех так напугал, Петя. Мы уж думали, все, хана. А тут такие дела пошли. Миколайчук звонил из Киева и Миклашенко, прямо на части меня, подлецы, рвали. На днях у них в Верховной Раде пленарное будет, потом комитет. Кворум никак не соберут. «Наша Украина» свою линию гнет, Москва свою, Киев свою, а ты…
– Это какая птица? – тихо спросил Шагарин.
– Где? – прерванный на полуслове Лесюк опешил.
– Вон там, – Шагарин указал на старую липу.
На ветке ее сидела черная птица с хохолком.
– Дрозд, кажется, певчий дрозд, – Лесюк тревожно заглянул в лицо Шагарину. – Петя, это… ты к себе вернуться не хочешь, прилечь?
– Да, я устал. Немного. Но здесь хорошо. Очень.
Кравченко медленно повел его к дверям.
– На лифте, на лифте поднимайтесь! – крикнул вслед Лесюк.
Мещерский что-то хотел сказать Илье, но того уже и след простыл.
– А вы с Петром Петровичем приехали? – спросила его Маша Шерлинг.
– Да, мы Елене Андреевне с переездом помогали.
– А что было с Петром Петровичем? – тревожно спросила девушка. – Илюшка какой-то бред болтал, я не знаю, что и думать. А мама моя… Мама сказала только, что он болел.
– Он болел. Маша, вы Илью возьмите под свою опеку, ладно? Вы, кажется, с ним дружите?
– Мы переписывались по Интернету.
– Ему сейчас трудно, Маша, но это пройдет. Вы его, пожалуйста, не бросайте одного, внимание ему уделяйте хоть немного.
– Хорошо.
– Вы здесь впервые?
– Да.
– Ну и как вам тут, нравится?
– Это мама захотела сюда приехать. Но здесь ничего. Ну ладно, мне заниматься пора, я пошла.
– К экзаменам готовитесь?
– Почти что, – девушка улыбнулась.
Она ушла. И через какое-то время в одной из гостиных Верхнего замка зазвучала ее скрипка. То, что эта девчушка, дочка богатых родителей, – вполне профессиональная музыкантша, стало для Мещерского новой неожиданностью.
До ужина они с Кравченко просто коротали время, валяя дурака. Сон (несмотря на сумбурную ночь перелета и перехода границы) как-то не шел к ним. Шляться по окрестностям, по всем этим горам и долам, тоже что-то не тянуло, все же сказывалась усталость. Комната, где их разместили, была просторной, но малость мрачноватой – толстые средневековые своды, хоть и прикрытые евроремонтом, подавляли тяжеловесностью. Потолок украшала кованая люстра – новая, но, видимо, сделанная по старым чертежам. Окно, больше похожее на бойницу, смотрело на запад. Как раз туда, где уже занимался закат. Кравченко курил, сидя на подоконнике. Было видно, что общение с Петром Петровичем Шагариным не прошло для него бесследно.
– Проводил его? – спросил Мещерский.
– Довел. Апартаменты у него что надо. Между прочим, он там один. У его жены своя спальня и гостиная. Елена наша свет Андреевна с мужем своим не спит.
– Они богатые люди, им не обязательно иметь одну супружескую спальню. – Мещерский потянулся за зажигалкой. – Знаешь, я на него смотрел там во дворе и… У меня из головы не идет одна вещь. Помнишь, что она говорила нам там, на вилле?
Кравченко выпустил кольцо дыма в потолок.
– Она говорила, что он являлся к ней каждую ночь все те семь дней, пока продолжалась эта самая летаргия.
– Ей просто снились
