ни оригинальной. Незнакомец молча смотрел на них, потом шагнул, легко вспрыгнул на валун – словно хотел быть выше.
– Эй, вы кто такой? – окликнул его Кравченко.
– Она мертва? – голос у незнакомца был отчетливый и звучный.
– Она-то мертва, а вы кто, откуда взялись?
– Спросите у них, кто я такой. – Незнакомец сошел с валуна как с пьедестала. – Когда же это случилось?
– Это ж пан Гиз, – хмуро сообщил Вадиму один из охранников.
– Бедная женщина… Так, когда же это произошло? – Тот, кого назвали Гизом, медленно приблизился к трупу Лидии Шерлинг. – Я ее знаю… она говорила, что она дочь священника… Надо же – какое совпадение, а? Какое поразительное совпадение.
– Что вы делаете здесь, во рву? – грубо спросил его Кравченко.
– Кажется, то же, что и вы, смотрю. И вижу смерть. – Незнакомец выпрямился. – А вы давно в замке? Раньше мы с вами здесь не встречались.
– Мы только вчера приехали, – ответил Мещерский (странно, у него вдруг под этим тяжелым пристальным серо-голубым взглядом возникло чувство, что он должен, просто обязан ответить. Чувство это было неприятным, словно навязанным откуда-то извне).
– С господином Шагариным Петром Петровичем? – спросил незнакомец. – Он уже здесь?
Вдали на шоссе послышался вой милицейских сирен.
Все дальнейшее происходило как в плохом детективе. Сергей Мещерский воспринимал все словно в тумане – два потрепанных «газика» с мигалками, орда представителей закона в погонах, в фуражках с кокардами. Суета, гомон, вспышки фотокамер: эксперт – по виду сущий мальчишка-десятиклассник – снимал тело Лидии Шерлинг то так, то этак. Приехала раздолбанная «Скорая» – «Швидка допомога». Появились какие-то зеваки – местные жители: женщины в платках, в теплых вязаных кофтах, в резиновых ботах, несмотря на жаркий день, коричневые от загара мужики – не поймешь какого возраста – молодые, старые, с обвислыми усами, в потрескавшихся кожанках, суконных пиджаках, в клеенчатых шляпах, что носили еще совпартработники времен «развитого социализма». На всем лежал отпечаток нищеты и упадка. И по сравнению с декорациями Верхнего замка и «ужином при свечах» все это выглядело таким убогим, что глаза бы не глядели. Сгрудившись на краю крепостного рва, местные молча наблюдали за тем, как тело Лидии Шерлинг уложили на носилки и погрузили в «Скорую», чтобы везти в местный морг на вскрытие.
Павел Шерлинг в сопровождении Андрея Богдановича Лесюка тоже уже успел спуститься вниз. Выглядел он ужасно. К телу жены его не допустили стражи порядка. Вообще эти «стражи» – а к Нивецкому замку прибыл сам начальник местной милиции со всем поднятым по тревоге личным составом – вели себя в присутствии Лесюка весьма скромно, если не сказать тише воды ниже травы. Чувствовалось по всему, что Лесюк в этом живописном, но пока еще не обласканном цивилизацией горном местечке поистине «ба-альшой человек», хозяин всему и вся. От него зависели, его словам чутко внимали, мотая на ус.
– Ох, несчастье-то, вот несчастье! Тысячу раз я Гнищенко, прорабу, насчет этого пролома в стене говорил – заделайте! Так все ж мимо ушей! – гудел Лесюк. – Все ж потом, потом все руки не доходят. Вот и дождались беды. Она ж, Лида-то, небось туда, на площадку, видом любоваться пошла. Жинка-то Назарчукова казала, гимнастику она шла спозаранку делать… На площадке-то самое оно, где уж лучше медитировать-то. Небось подошла к загородке, не подумала, что та плохая, оперлась, ну и того – вниз сорвалась вместе с этим бисовым проклятым забором. Уволить сегодня же прораба-мерзавца к такой матери! Он у меня еще под суд пойдет. Из-за его лени да халатности человек погиб, и какой человек!
Все эти гневные причитания воспринимались Мещерским как… нет, не как запоздалая реакция на катастрофу, а как пустое сотрясание воздуха. Он глянул на хмурого Кравченко – тот, судя по всему, вообще Лесюка не слушал. Мещерский оглянулся – слава богу, здесь, на месте происшествия, пока еще нет ни одной женщины из Верхнего замка. Знать-то о случившемся все они, конечно, уже знают, новость дошла. Но вот в ров ни одна не спустилась. «Будут высказывать свои соболезнования безутешному мужу там, наверху, – подумал он. – Здесь для таких, как они, все слишком неприглядно, кроваво, убого».
Начальник милиции начал опрашивать местных – Мещерский слов не понимал, но смысл был ясен – кто из этих крестьян-горцев что видел? Местные качали головами – нет, ничего мы не видели, ничего не знаем. Лица их хранили замкнутое угрюмое выражение. Потом начальник милиции подошел к Лесюку, вежливо козырнул.
– Что он ему говорит? – спросил Мещерский у Кравченко (должен же он понимать местную молвь, раз хвалился, что у него предки из Белой Церкви!).
– Говорит, что это, видимо, несчастный случай. Она упала со смотровой площадки и разбилась. Но вскрытие все равно будет, таков порядок, – ответил Кравченко.
– Сама упала? – спросил Мещерский.
Кравченко не ответил. Он смотрел в сторону Гиза. Тот все еще был здесь. Когда в ров спустились Лесюк и Павел Шерлинг, он подошел к ним. И сразу стало ясно, что они знакомы – причем давно и коротко. Правда, Лесюк выглядел удивленным – видимо, он не ожидал встретить этого человека здесь и при таких обстоятельствах.
– Кто все-таки этот тип? – улучив момент, шепнул Мещерский Кравченко.
– Понятия не имею. Вот что, Серега, ее коврик у тебя?
– Я его вон там в кустах положил, – ответил Мещерский. – Отдать им? – он кивнул на милиционеров. – Показать, на каком дереве он повис?
Кравченко колебался.
– Подожди. Возможно, чуть позже. Ты сам-то что про это дерево думаешь?
– Рябина растет далеко от того места, где лежало тело, – прошептал Мещерский. – Расстояние больше ста метров. И даже если траектория падения тела была… Нет, Вадик, все равно не получается.
– Чего не получается?
– Того, что она и ее коврик падали оттуда, со смотровой площадки, вместе.
– Она могла сначала швырнуть его вниз, – сказал Кравченко. – А потом уж…
– Что?
– Так, ничего. Они говорят сейчас про один вариант – несчастный случай. А сдается мне, тут уже целых три варианта набирается.
– Это мог быть несчастный случай, она могла броситься вниз сама, и ее мог кто-то столкнуть, – сказал Мещерский. – А если так, то… Слушай, нам надо показать им, где мы нашли коврик.
– Мы сделаем это потом.
– Но почему?
Кравченко указал глазами на Лесюка – тот в который уж раз повторял сраженному несчастьем Шерлингу и этому странному незнакомцу Гизу: «Там пролом в стене не заделан, она и сорвалась! Оперлась о загородку, не предполагала, что та на соплях держится, ну и… Уволю прораба-подлюку! Под суд его, сукиного сына, отдам!»
Мещерскому показалось – нет, конечно же, показалось, быть того не могло при таких ужасных обстоятельствах! – на красивом лице Гиза промелькнула как тень усмешка.
Глава 13
ПРЕКРАСНЫЙ ОБРАЗ. ОТДЕЛЬНЫЕ
