– уехать в ближайшие дни вам, да и нам – це неможливо, – хмуро сообщил Лесюк. – Я пообещал прокурору, что мы все пока будем здесь до окончательного, так сказать, разъяснения…
– Вы нашли коврик моей жены на значительном удалении от ее тела, – хмыкнул Шерлинг. – А здешние опера нашли ее полотенце там, внизу, на еще большем удалении. А лично мне и без этих улик сразу все было ясно. Я не хотел, чтобы она ехала сюда. Ей вообще рано было покидать дом. По большому счету, я должен был сразу положить ее в клинику где-нибудь в Баден-Бадене. Я должен был о ней позаботиться, а я… я уехал устраивать чужие дела, оставил ее, мою жену, мою Лиду, одну, без поддержки и помощи, в таком угнетенном состоянии.
– В угнетенном состоянии? – переспросил Кравченко.
– Неделю назад дома она уже пыталась уйти из жизни, – Шерлинг закрыл лицо ладонью. – Мы были дома – я, моя дочь. Лида заперлась в ванной. Я выбил дверь плечом, оно у меня до сих пор болит. Барбитураты. Она выпила целый пузырек этой дряни.
– По какой причине? Вы знаете причину? – быстро спросил Кравченко.
Шерлинг отнял ладонь от лица. Глаза его сузились. Мещерскому показалось, что во взгляде адвоката мелькнула ненависть.
– Утром у меня разговор был с прокурором, вы знаете, наверное, тут уже все в курсе, – буркнул, прерывая паузу, Лесюк. – Речь шла только о несчастном случае. Теперь же, когда они обнаружили это чертово полотенце там, внизу на ограде… Павел Арсеньич, Паша, прости, но это… все это вот может быть и ошибкой. И ты не должен… тебе не за что казнить себя, ты ни в чем не виноват!
– Дома ей не удалось, так она сделала это здесь, – хрипло сказал Шерлинг. – Бросилась вниз. Это была вторая попытка, и она ей удалась. У меня эта сцена стоит перед глазами – она бросила вниз коврик и полотенце, смотрела, как они падают, смотрела завороженно. Это было что-то вроде опыта… Она всегда доверяла опыту. Опыт с ковриком и полотенцем удался, и она сделала это…
– Это мог сделать и кто-то другой, – громко сказал Кравченко.
В гостиной воцарилась тишина.
– Шо вы хотите этим сказать, молодой человек? – грозно спросил Лесюк.
– Вашу жену, – Кравченко обращался к Шерлингу, – могли убить. Она не сама могла броситься вниз, ее могли столкнуть. А затем избавиться от улик, швырнуть вниз ее вещи. И мне кажется, прокурор подразумевал именно такую версию, накладывая запрет на отъезд ваших, Андрей Богданович, – он обернулся к Лесюку, – гостей.
– Я немедленно позвоню в Киев, – Лесюк побагровел. – Если уж яки таки выводы пошли, то… И это тут, у нас. Я представляю, яки таки выводы делают там!
– Так вы, Вадим, считаете, что мою жену могли убить? – спросил Шерлинг, с усилием поднимаясь на ноги. – А кто же это сделал, по-вашему?
– Пока я этого не знаю.
– Может быть, вы думаете, что это сделал я? – Шерлинг, пошатываясь, подошел к Кравченко вплотную. – Или вот он, – он ткнул в Лесюка. – Или это сделала моя девятнадцатилетняя дочь – столкнула мать в пропасть, или вот его сын – Богдан? Или Олеся? А может быть, это сделал…
– Рано утром в замок кто-то приехал. Я видел у ворот синий «Лендровер», – быстро сказал Кравченко. – А здешняя охрана даже не смогла ответить на простой вопрос – кто приехал и чья это машина.
– Та это ж Олега машина. Гиз его прiзвище, фамилия его, – буркнул Лесюк. – Я не знаю, шо ж вам так ответили.
– Возможно, потому, что это событие ваша хваленая охрана просто проспала.
– Если так, я их уволю. Выгоню недоумков к… – Лесюк неожиданно зло выругался. – Но Олег… Олег наш старый знакомый еще по Киеву. Он наш общий приятель.
– Зачем он приехал? Ты его приглашал? – спросил Шерлинг.
– Собственно, нет, но… Он сказал, что збирается встретиться с Шагариным.
– А откуда он узнал, что он здесь?
– Это ж Гиз, у него свои источники, разные источники.
– Небось Олеся или Злата проболтались?
– Ты это… выбирай выражения, Паша. Я понимаю и дуже шкодую – ты в горе, но это… выражения-то выбирай все ж.
– Ты с ним говорил?
– Еще нет. Когда? Тут цельный день содом и гоморра, – Лесюк всплеснул руками. – Вот что, парни…
– Да, мы вас внимательно слушаем, – Кравченко выпрямился.
– Вот что… даже и не знаю, как это сказать… одним словом, все, что вы здесь наплели, ну насчет этой версии…
– Насчет убийства? – видя его медвежью неуклюжую раздраженную растерянность, Мещерский осмелел и решил подыграть приятелю.
– Шоб я этого слова поганого даже не слышал! – Лесюк сжал кулак. – Поняли? Я не потерплю, чтобы в моем доме…
– И тебя, и всех больше устроит версия суицида? Так? – раздельно, по слогам спросил Шерлинг.
– Паша, ты-то хоть… Ну, я не знаю, не можу я так. – Лесюк шагнул к столу, налил себе в бокал скотча. – От бисов день – среда! Повеситься в такой день только одно и остается!
– Вы сами-то что делали сегодня утром, молодые люди? – тихо спросил Шерлинг. – Часов этак в семь, а?
– Мы спали, – кротко ответил Мещерский.
– Спали? А чем вы это докажете? А кто это видел? – Шерлинг криво усмехнулся. – Первое, о чем вас спросят на первом же допросе, это: «А кто может подтвердить ваше «сонное» алиби?»
– Нам не надо объяснять азбуку, – парировал Кравченко, – и не надо угрожать. Мы здесь только потому, что исполняем свои обязанности при семье господина Шагарина. Прочее нас не касается.
– Вас не касается даже убийство моей жены?
– Мы рассказали о коврике вам, ее мужу, а не милиции, – ответил Кравченко.
– Означает ли вышесказанное, что вы изначально исключили меня из круга подозреваемых в убийстве?
– Мы пока еще не у прокурора и не в суде, Павел Арсеньевич.
– И не дождетесь этого самого суда. И дела никакого не будет, и расследования, – Лесюк с грохотом поставил хрустальный графин с виски на стол. – И никто не дождется – ни здесь, ни в Киеве. И в Москве тоже не дождутся. Я не допущу, чтобы вся эта история…
– Лида мертва, – устало сказал Шерлинг. – Что же, вы прикажете мне об этом забыть?
Лесюк засопел.
– Павел Арсеньевич, а все-таки кто такой этот Гиз? – спросил Мещерский. Ему показалось, что в этой взрывоопасной ситуации лучше отвлечь разговор куда-нибудь на нейтральную стезю.
– Вы же слышали, как вам его тут охарактеризовали, – друг. Друг семьи, – по лицу Шерлинга блуждала кривая пьяная усмешка.
– Но кто он такой? Бизнесмен? Может, тоже адвокат?
– Он мой компаньон. Мы это… вместе инвестируем средства в строительство горнолыжного курорта, – буркнул Лесюк, явно поглощенный собственными мыслями.
– Ты им лучше скажи, как он эти инвестиции сколачивает, на чем, – хмыкнул Шерлинг. – Он колдун, ребята.
– Кто?
– Колдун. Экстрасенс. Медиум. Черный
