- Не ведаю я, что творили Стихии, покуда лежал я, постепенно теряя сознание, слыша только бульканье, коим потоком бурным кровь животворящая покидает тело моё бессильное, и мучаясь болью презлою от раны разошедшейся. Случилось же таковое вот уже второй раз за бесконечный день сей, ибо мыслю я, что проклят, верно, богами грозными, карающими, за немилость мою и злобу затаённую на драгоценного гостя твоего… уродливого весьма, - добавил всё же Квотриус.
Так что не могу рассказать тебе о моих подвластных Стихиях ничего - ни путного, ни безосновательного больного, горячечного бреда.
Северус не на шутку опечалился и разволновался - он-то думал получить целую сводку боевых действий Повелителя Стихий со своими подопечными, а вот те на - в ответ тишина, можно сказать. Квотриус заметил печаль любимого и заверил его то ли правдой, то ли вымыслом пригожим вполне, чтобы сойти за правду, правду из области фантастики, то есть полноправного действия Стихий:
- Вот, вспомнил, кажется, на меня ветерком холодным лёгким подуло, когда я только начал проваливаться в забытье болезненное… А после, уже, когда шум поднялся в ушах и звон, снова я на миг пришёл в себя и увидел существо некое странное, совершенно нагое и прекраснейшее телом. Но не было у него признаков пола никоих, ликом же оно напоминало цветок огненный, невиданный прелестью своей, и жар исходил от существа этого. Промолвило оно словеса некии, но то ли не расслышал их я из-за шума и звона в ушах, то ли не понял, ибо показалось мне, словно бы говорило оно языком неведомым, не ромейским. Посмотрело оно на меня, кровию истекающего, длань свою мне на лоб опустило, и была она, словно лёд януарский, ледяной и твёрдой, нечеловеческой, и вот - боли в ране не чувствовал я вовсе боле. Потом оно исчезло с еле слышимым мне хлопком, а у меня вдруг силы нашлись, дабы умолить тебя прийти ко мне и попытаться спасти, и столько сил мысленных потратил я на зов, что тут же провалился в спасительную темноту.
- Чудесен рассказ твой, о Квотриус, сердцу милый. Но не привиделось ли тебе всё это в горячечном бреду? Ибо в начале сказал ты, что ничего не помнишь. Как же верить мне тебе после слов твоих первых?
- Просто поверь, о Господин и брат возлюбленный мой. Веришь же ты в невидимых, бесплотных, неосязаемых богов народа своего, значит, и в видение моё поверить в силах, - тихо промолвил Квотриус.
И Северус, не доверявший чудесам, происходившим не по мановению волшебной палочки, как его учили с раннего детства, вдруг поверил. Но ещё один вопрос он просто обязан был задать больному, измученному названному брату.
- Ежели существо сие чудесное от боли избавило тебя, почему же не остановило оно кровь, хлещущую из раны обезболенной?
- Сего не ведаю я, равно, как и о происхождении существа сего невиданного и прекрасного не могу ничего сказать тебе, о брат мой возлюбленный. Прости, о Северус, ежели разочаровал я тебя, - кротко добавил брат.
- А позволь мне отвлечь тебя от мыслей печальных и вернуться к теме, общей для мужчин всех времён и народов - о женщинах. Скажу же я тебе просто, извини за столь нетерпимую тобою вульгарность, но иначе не понимаешь ты, о брат мой - у меня на них не стоит. Никоего вожделения не чувствую я даже к красавицам, поистине отменным, из времени «моего», на которых предлагали мне жениться ради богатств моих.
- О, даже так? - тут же оживился «умирающий лебедь». - И от лицезрения красавиц знатных, коих видел ты, наверняка, в городе нашем, не возбуждается плоть твоя? Совсем никакого холодка или, напротив, жара в крови?
- Нет! Сказал же - я не люблю женщин вовсе, я люблю тебя и… только тебя. Ты виноват в сём, Квотриус! И если у тебя от любой смазливой бабы или девки стояк случается прямо на многолюдной улице… нашей via della Sibelium, то я и не знаю что подумать о тебе.
- О, успокой себя, Северус, брат мой, более жизни любимый, усмири гнев свой, не говори мне словеса таковые грубые, неправдивые. Знаешь же ты хорошо, что язык плебса вульгарный и слышать мне больно. Пошто же изводишь и ты меня им время от времени? Но забудем о сём! Забудем о черни!
Лишь хотел сказать я, что женская красота радует меня, как цветок невиданный, необычайный и прелестный или же, как необходимый, но неуловимый эпитет, коий не ложится в рифмы од моих, то есть, не рифму, конечно, ибо нет таковых у меня, но… Как бы выразить сие… Не подходило мне ничто, в голову порою взбредавшее - и вот -найдено оно от одного лишь взгляда на красавицу некую, недоступную, честную матрону ли, девицу ли. Пробовал же я писать оды ещё до появления твоего в доме да только изводил пергамент попусту. Не придумывались рифмы мне никогда, но, что касается образов чарующих, волнующих воображение, множественных, то всех их записывал я на табличках вощёных, но так и не удалось мне сложить хотя бы оду целую, хотя бы единую, пока… Покуда не полюбил я тебя.
- Так пишешь ты оды, посвящённые мне, мужчине, возлюбленному твоему, черпая вдохновение в красоте женской, исполненной низкой чувственности?! А я-то думал, в уме своём целомудренен ты, но вовсе не так развращён…- явно неприязненно, не скрывая своего чувства, медленно проговорил разобиженный Северус.
_____________________
* Фархад и Ширин " («Хосров и Ширин») - эпическая поэма в фольклоре и литературе многих народов Востока. Трагическая история любви; ее герои соотносятся с реальными историческими прототипами, жившими в 6-7 вв. «Увы, Фархад, умерла Ширин. И Фархад упал замертво… "
* * Пунические войны — войны между Римом и Карфагеном (264 — 146 г. до н. э.) На протяжении этого временного этапа произошли три Пунических войны. В итоге верх одержала римские легионы, и финикийское (пуническое) государство перестало существовать.
Глава 57.
Северус-то, гордец, с уверенностью полагал, что Квотриус ищет и находит вдохновение лишь в единственном своём возлюбленном. Но Снейпа не покидало ощущение, что на «прощальную» оду Квотриуса вдохновило что-то иное, но уж точно не любовь, хотя в ней были и красивые строфы о ней, к сожалению, лишь частично восстановленные, а, скорее, додуманные единственным их чтецом. Но вот что или… кто даровал вдохновение названному брату? Кто «надиктовывал» ему эти страшные и прекрасные строки?
- Да так оно и есть, ибо стыдлив я от рождения своего, да и на женщин смотрю я нечасто - чаще себе под ноги, и думаю, когда тебя нет поблизости, лишь о тебе и… - отчего-то замялся Квотриус. - После возвращения из похода, коий плохо помню я отчего-то, смутно воспоминаю я лишь, как сильно и страшно переменился я внешне, а что послужило причиною тому, и не ведаю… Не выходил же я за пределы усадьбы твоей, о брат мой высокорожденный и Господин, не покидал дома твоего, даже опочивальни своей, о Северус мой возлюбленный. Славословие же твоё сегодняшнее, столь страшными словесами завершившееся, что лишился сознания я от боли резкой душевной, и вовсе странным мне показалось. Не помню я ничего о ране злой, кою нанёс мне маг некий - уж не Гарольдус ли? Нет, конечно. Он, твой гость, хоть и глуп и невоспитан весьма, но тому еси объяснение простое, ибо пробыл он долгие годы рабом у варваров диких. Но не зол Гарольдус, напротив, заметил я чрезвычайное любопытство его и мягкость характера. Схож он с ребёнком малым, из коего взрослые не вылепили ещё форму, присущую им самим - вот что думаю я о драгоценном госте твоём.
