не атом ли он какого-то организма, которому сейчас плохо и который тоже часть чего-то большего, и что есть там, за последней чертой, о которой мы не знаем, — я ощущаю нужду в ком-то большем, кто объяснил бы, и верю в то, что он есть. Это от слабости и незнания. Но даже в то время, когда я верю, я знаю, что это не Христос, не Иегова, не Магомет и не Будда. Это просто что-то высшее, чего я не могу достигнуть. Доказывал ведь кто-то из новых, что Вселенная, вместе с Млечным Путем и другими звездными островами, имеет форму постоянно пульсирующего большого сердца. Возможно, это сердце того, неведомого. Мы так мало знаем! Но, во всяком случае, этот большой властелин сердца не «всеблагий», если позволяет то, что происходит вокруг... А может, это от него и не зависит. «Вселенная-сердце...» Когда я смотрю на корчи и страдания этого мира, на то, как трепещет и задыхается каждая живая плоть, — мне кажется, что у этого «сердца» вот-вот будет разрыв.
Улыбнулся.
— Ну, это все бред на крайней черте познания... Я не верю.
Срезневский задумался.
— Вот видите. Я это заметил еще по вашей работе о Кирилле Туровском. Там, в его «слове», каждое предложение о природе имеет продолжение. Солнце, согревающее землю, сравнивается с Христом, сошедшим на землю. Зима отошла — вечно живой Бог толкнул ногою смерть и неверие. Это ведь двенадцатый век, самое начало вашей литературы. А вы отрубили концы предложений, и получился языческий гимн земле и солнцу.
Алесь молчал.
— Зачем? Хорошо ли это? И зачем усложнять и без того сложную жизнь? Обопрись, сынок.
Молодой человек, видимо, додумался до чего-то. Упрямо произнес:
— Если бы он существовал — он не позволил бы такого издевательства над нами.
...И, может, потому, что он есть, вы и выдержали девятисотлетнюю войну против в тысячу раз сильнейших врагов?.. И сложили такие чудесные баллады. Возможно, все от него. Даже ваш Богом данный талант, который может вдохновлять и спасать.
— Не надо так.
— ...И, возможно, он нарочно делает такое с людьми, чтобы надеялись только на свои силы. Потому что Бог, судьба — как хотите его называйте — любит сильных и стойких людей.
— Так значит, они сами делают себя стойкими? Сами?
— Мальчик, без Бога, пускай даже безнадежного, человек не имеет поддержки в себе. Это похоже на ересь, знаю: Бог, на которого нельзя надеяться, которого надо защищать. Но люди держат Бога в себе, чтобы быть сильными... И наилучшее доказательство — это то, что вы выжили, что это — чудо, что не может быть такого величия без Бога в душе, — положил руку на плечо Алеся. — Наилучшее доказательство — Бог в вашем сердце.
...Алесь содрогнулся. Что это, вздремнул? Рваный звук колокольчиков. Дебри и снег. И в этой безнадежности человек гордится собою, маленькая мушка в снегах. И вот конь, мудрый конь песни, отвечает седоку:
Ой, трудны мне, трудны
Частые дорожки,
Частые дорожки,
Густые корчомки.
Живая песня в мертвых снегах. Маленькое сердце не обращает внимания, что большое вот-вот разорвется. Не обращая внимания на Вселенную, на то, что будет завтра, на черту познания, на звездные острова, — в корчах «Вселенной-сердца» мудро и мужественно льется песня... Живая... живая... живая...
Ты ж меня поставишь
Сыру землю бити,
А сам, молод, станешь
Горелочку пити.
И в этом высшая мудрость, но тоже и что-то унизительное, будто в однодневной жизни эфемериды, которая ничего не знает
0 зиме и весне. Ну а мы?.. Бьемся в снегах... Это выше... И все равно эфемерность.
Он думал об этом большом унижении. И в душе нарастало презрение к своей слабости, зло на свою слепоту и томление.
Алесь ощущал пустоту в душе и желание заполнить ее, изнурение и изнеможение. Ощущал нужду в чем-то, что сделало бы его сильным, дало всезнание, пускай и ценою ледяного уединения.
Возможно, и действительно — в Боге?
Если бы только знать, как его находить, в чем он. И тогда изведать... Только бы изведать себя, людей, цель, не ощущать собственной темноты.
А в снегах беспощадной зимы мужественно сражался с морозом маленький живой родничок песни:
Ты ж меня поставишь
Да в снегу по ушки,
А сам, молод, двинешь
К шинкарке в подушки.
И под эту песню он незаметно вздремнул... Покачиваясь, летел под звуки отрывистой чудесной музыки куда-то в бездны большого сердца. Навстречу тому, что ожидало.
«Глаза мои узрели... Что?.. Глаза мои узрели Господа, грядущего во славе...»
Ему снился сон, в котором видел Бога. Он был удивительным, потому что его нельзя было видеть, и никто в мире не видел его, и лишь чувство того, что он рядом, давало уверенность в том, что ты видишь его... Не было пустоты в душе, было понимание всего на земле на одно короткое мгновение, и страх, что отдалишься и опять потеряешь все.
Бог был не человек, и не животное, и не пульсирующее сердце звездных островов, и не трава, и не колосья на нивах, и не столб света, а весь свет, и белый мокрый конь, и красное цветение дички, и одновременно — ничто.
...Из глубин, куда летела, падая, душа, нарастал низкий, на пределе слуха, звук, заполонявший все. Вселенная кричала.
— Они давно лезут, чтобы подставить себя пулям, — кричала Вселенная.
Когда Алесь проснулся, кибитка стояла у лестницы вежинского дворца. Он откинул вильчуру, выскочил на снег и через три ступеньки побежал к входу, полный тревоги и ожидания.
Ворвался, пробежал мимо швейцара, топая ногами и отряхивая снег на паркет, побежал по анфиладе залов. В овальном зале холодели в полумраке колонны и от шагов тонко звенели висюльки на люстрах.
По лестнице на второй этаж. В большом и темном верхнем холле, словно костер, забытый в лесу, горит камин. С маху толкнул дверь библиотеки.
...Дед сидел у камина. На столике, как всегда, бутылка вина и бокал. На коленях папка с гравюрами.
Поднял на внука глаза. Синие, немного поблекшие. И... не удивился, увидев румяные щеки, улыбку, капельки воды в волосах. Лишь слегка содрогнулись черные брови.
— Ты? — удивился Вежа. — Отчего это зимой? Такая метель. Грусти не хватает?
И подставил для поцелуя пергаментно-смуглую выбритую щеку.
Словно ничего не было. Словно из Загорщины приехал.
— А говорил... несколько лет.
— Обстоятельства изменились. Буду ездить часто.
— Я ведь и говорил. Летите
