Ракутовичами или с потомками Юльяна и Тумаша из Зверина. Будут только на ступеньку ниже, чем мы... Ничего я для нее, бабы этой скверной, не пожалею.
И, видимо, решив, что неприлично проявил чувства, вдруг добавил:
— Вот так. Навредят, а потом ломай голову...
— Дедушка, — покраснел Алесь. — Нет ничьей вины... Вина жизни.
— Вина? — глаза старого Вежи сияли. — Ду-рак! Это слава жизни!.. Беги туда!.. Стой под дверью. Баб не пускают в алтарь, мужиков — к роженице. Квиты!..
Как семь лет назад, он шел по комнатам, а потом по галерее, над аркой. Как семь лет назад, подходил к двери... И — граница. Нельзя дальше.
Он то сидел на подоконнике и смотрел на ее дверь, то ходил взад и вперед.
Глебовична вышла из комнаты, всплеснула руками.
— Как же это вы надумали?
— Так, — сказал он. — Что там?
— Тяжело, князюшка, — ответила она. — Боюсь. И доктур боится. Да она еще и не кричит. Я ее уговариваю, легче будет. «Глупышка... Радость в свет несешь». Молчит. Только если совсем невыносимо, то стонет. Может, сказать, что вы посетить пришли? Ей легче будет.
— Не знаю.
Женщина исчезла. С самого начала разговора каждое ее слово ранило его.
...Бросался по коридору то туда, то сюда.
Алесь стоял над аркой и, прижав лоб к студеному стеклу, смотрел на безучастные парковые кроны внизу.
Надо уйти отсюда. Хоть на минуту.
Прошел по переходу, спустился по лестнице в яшмовую комнату и увидел, что навстречу идут Вежа и пан Юрий.
— Сынок, милый, — проговорил отец. — Садись вот. Что, приехал о проекте поговорить? Давай.
Вежа незаметно пожал плечами. Мужчины сели в кресла. Темное лицо пана Юрия было утомленным.
Алесь понял, что ошибкой было идти сюда. Все нутро, все существо его тянулось туда, наверх.
— То как? — спросил отец. — Согласие на две третьих надела без выкупа, а треть — на выкуп?
Алесь что-то отвечал, сам не слыша своих слов.
— Что это ты, словно с того света пришел? — спросил отец.
— Устал с дороги, — объяснил Вежа. — Ну-ка, подержись немного, Алесь.
Но он мог бы не говорить этого.
«Если только все будет хорошо — надо все отдать», — вспомнил Алесь и начал говорить. Он обдумывал это сто раз, и лишь благодаря этому его слова имели смысл, хоть он бросал их почти машинально.
— По-моему, вы на полпути. И дед, и ты, отец.
— Пойдем, сын, — сказал дед. — Потом.
— Нет. Пускай скажет. — Глаза пана Юрия искали глаза сына. — Как?
— Не надо землевладения, — выдавил Алесь. — Надо оставить себе поместную землю, сады, парки да заповедные урочища... Ну еще, может, ту землю, которая снабжает конные заводы да слуг. Все остальное отдать им.
Пан Юрий лихорадочно подсчитывал.
— По столько волок! — удивлялся он. — По... В Витахмо, скажем, по семьдесят десятин на семью. А где и больше. Запустят!
— Не сразу отдавать. Когда обогащаться будут. С условием вечным, чтобы на трети земли сахарную свеклу и другое, которое не продают никому, кроме нас.
— В нищие наследников? — вскинулся пан Юрий. — Из ума выжил, сту-дент.
— Погоди, — настороженно прервал дед. — Пускай доказывает...
— Пускай фермерствуют, — пояснял Алесь. — Вы не понимаете того, что у них капиталы не те. Пока они сами смогут завести сахароварни, буды, гуты, плавильни, полотняные заводы и другое — мы успеем на приобретении их продуктов стать заводчиками, которым крестьянская конкуренция не страшна.
— В нищие наследников пустить? — опять гневно спросил пан Юрий.
— В нищие, отец, пойдем, если так не сделаем. Разве тебе наемный будет так работать, как мужик для себя на своей земле? Поместьям все равно нищета с такой системой, и вопрос только, сколько времени на это понадобится.
— Буды... гуты... В купцов превратиться?
— В купцов — не в нищих. Только надел не подушный, а посемейный. Тогда большие семьи вынуждены будут часть людей посылать на сахароварни... по вольному найму. Может, так. А может, и этого не надо. Растет нужда в деньгах. Возрастет теснота на наделах. Да еще — машины. Тогда надо ввести поощрительные цены на свеклу, лен, коноплю, картошку... Фабрики будут расти, а богатство будет у всех.
А сам думал: «Чушь! Какая чушь! Перед этим, что надвигается, какая чушь. Свекла, конопля, узелок муки».
— Я бы на твоем месте подумал, — обратился к сыну Вежа. — Что-то во всем этом есть. — И, посмотрев на внука, сжалился, сказал пану Юрию: — Иди отдыхай. Я вот ему пару слов скажу и тоже погоню спать. А головы у нас дети, а, Юрась?
— Головы, — наивные и лукавые глаза пана Юрия смеялись. Он дергал волнистый ус, прикрывая улыбку.
Ушел. Дед и внук сидели молча.
— Подожди ты здесь. Не страдай — не поможешь... Сам придумал?
— Сам. Я пойду.
Дед понял: надо успокоить. Хоть на минуту отвлечь мысли.
— Как думаешь Гелену обеспечить?
— Разве все будет хорошо?
Наступила тишина.
— Мямля, — не выдержал дед. — Первенцу!.. Землю тех двух имений, за Суходолом. Дом в Ведричах.
Алесь вскинул глаза.
— Дедушка!
— Что «дедушка» ? Дам, ничего не поделаешь.
И упрекнул с улыбкой:
— Что морду воротишь? Знай, как это. Будет так дальше — в нищие через пятнадцать лет пойдем.
Склонился к Алесю.
— Идем, выпьем с тобою. Выпьем... мужчина.
Час спустя Алесь опять ходил туда и сюда по коридору. Вокруг была та же нестерпимая тишина.
Показалось? Нет, не показалось. В тишине вдруг прозвучал болезненный стон. Еще стон... Еще... Стоны были тихими, сдержанными, но каждый пронизывал сердце.
Не зная, куда спрятаться, Алесь отворил дверь. Небольшой, почти пустой чулан. Окошко в две ладони.
Он стал средь пустых банок и мешочков с мукою и горохом и ждал. Стоны... стоны... Или это в ушах?
Боже! Боже! Боже!
Витахмовцы, говорят, когда-то были колдунами. Перед родами муж долго смотрел жене в глаза, а потом исчезал из хаты, шел в пущу и там кричал и бился о деревья. И жены рожали легче, а мужчины, говорят, даже ощущали боль. Когда в Витахмо начали давить на униатов — заодно запретили и обычаи. И эти пришлые попы из Вильни, Киева, Пинска, Троице-Сергия, которые не знали и не
