очень грубое плоское лицо, узенькие щели колючих глаз.
Женщины ужасались, впервые встретившись с ним глазами. И не только женщины. Никому в первый день знакомства не хотелось быть с ним. Охватывало чувство необъяснимого ужаса: словно и не человек совсем, а какое-то чудовище в человеческой шкуре — может, гиена? — смотрело непонятными глазами на собеседника. «Атавизм, что ли? — думал каждый новый знакомый. — И даже на ушах легкий пушок».
Ильдефонс, познакомивший Алеся с этим человеком, называл его китайцем. Но на китайца он был похож, как Алесь на негра, несмотря на цвет кожи, волосы и глаза. Загорский в первую встречу подумал, что он как чугунный идол какого-то неизвестного злого народа, которого давно нет на земле. И вот этого идола выкопали, он ожил и сейчас начнет неизбежно, как автомат, ловить людей. И, как бы ни убегал от него, он, двигаясь с угрожающей медлительностью, все равно поймает, ведь механизму не надо отдыхать.
Так думали сначала все. И лишь потом каждый не мог не заметить, что лоб у этой «гиены» — шишковатый, умный, человеческий лоб, что в его глазах тлеют юмор, принципиальность и некоторая доброта, что поступки его справедливы до резкости, а улыбка, когда она, в кои-то веки, появлялась, — виноватая улыбка человека, который так любит хороших (и только хороших!) людей и постоянно как будто просит у них прощения за свою уродливость. И тогда все начинали подчеркнуто мягко, как к больному, относиться к этому человеку и, со временем, даже любить, а женщины — оказывать ему свое внимание.
Человек этот был инженер-путеец Владислав Малаховский.
— Не буду, — ответил он Людвику. — Вас надо быстрее воспитывать. Ведь чтобы не пришлось вас вешать.
Второй офицер, рядом с ним, был тезкой Сераковского, Зыгмунт Падлевский. Никто тогда еще не мог предвидеть его судьбу. Просто знали, что человек он твердый.
Зато нельзя было не обратить внимания на последнего из зрителей. Сухое и красивое польское лицо, твердые мускулы на xудых щеках, острые небольшие усы, сдержанность в подобранном твердом рту. И глаза как угли. Тлеют суровым и добрым огнем.
Затянутый, как и Сераковский, в мундир офицера Генерального штаба, весь налитый спокойной, но в каждую минуту способной на порыв силой, он сидел, будто бы ничего его не касалось, но слышал все. Писаные соболиные брови человека были спокойны. Длинные глаза безучастно смотрели на мир.
Звали офицера Ярослав Домбровский. Он скоро был замечен в организации и стал одним из ее руководителей.
В небольшой комнатке сидело почти в полном составе руководство нелегальной организации.
— Что ж, — начал Домбровский. — Отдохнули от крика — пожалуй, пора начинать... У хозяина вот-вот гости соберутся. Начинай, гражданин Зыгмунт.
— Подытожим, — сказал Сераковский. — Сегодняшнее заседание «левицы» и «центра» нашей организации единогласно согласилось с тем, что достигнуть нашей цели, то есть свободы и демократии, нельзя иначе, чем через восстание.
Загорский увидел как Кастусь склонил голову.
— ...Так как добиться чего-нибудь лояльными путями в полицейском государстве невозможно. И, кроме того, недовольство народов Польши, Литвы и Беларуси гнусной политикой императора и его камарильи переходит в ярость. Терпеть дальше ярмо мы не можем. Каждый лишний час рабства развращает слабых и позорит сильных... Поэтому с сегодняшнего дня мы должны убеждать всех, что без восстания...
— Без революции, — вставил Виктор.
— ...дело не обойдется... Кроме того, «левица», которую поддерживает часть «центра», предлагает, чтобы социальная перестройка общества шла вместе с освободительным восстанием. Основные их тезы: полное равноправие всех граждан, вся земля — крестьянам, язык — народам. Предложение внесла белорусская группа рады в составе граждан братьев Калиновских, граждан Вериги, Зенковича, Малаховского, от имени которых огласил предложение составитель ее, секретарь группы, гражданин Загорский... Предложение поддержали большинством голосов, хоть, учитывая мнение «правицы» в Петербурге, Вильне и Варшаве, надо думать, что его провалят.
Доброе, немного растерянное лицо Виктора передернулось. Алесь перевел глаза на мрачноватое темное лицо Кастуся. Кастусь пожал плечами, словно сказал: «Ну и что? А придерживаться этого все равно надо».
— Начинаем последнюю сегодняшнюю проблему. Проблему о нациях так называемых окраин. Вопрос этот можно сформулировать так: «Свобода окраинам. Самоопределение — их народам». Он обсуждается совершенно секретно, и поэтому члены рады не должны дискутировать его среди других, чтобы преждевременно не заводить склок. Собственно говоря, ввод нашего решения в действие состоится только во время восстания и после его победы.
— Так зачем обсуждать? — спросил Звеждовский.
— Вопрос ставят товарищи с окраин, — пояснил Зыгмунт. — Чтобы знать заранее, на каких условиях они будут сражаться плечо в плечо с нами.
— На форпосте восстания, — уточнил Верига. — Ведь если кто первым и получит свинца, так это мы.
— Какие условия? — спросил Ямонт.
— Полная свобода белорусам и литовцам самим решать свою судьбу, — объявил Алесь.
— Федерация? — спросил Домбровский.
— Возможно.
— Независимость? — спросил Падлевский.
— Народы решат это сами.
— Какие народы? — будто недоуменно спросил Авейде.
— Гражданин глухой? — спросил Хвелька. — Белорусы и литовцы. Две нации, которые живут на землях...
— Какая белорусская нация? — спросил Ямонт, прикидываясь неосведомленным.
— Никогда не слышал? — спросил Алесь.
— Почему. Я слышал и о белорусах, и о литовцах, но всегда считал их ветвями польского племени. Язык — диалект польского.
— Ты бы поспорил об этом с уважаемым господином покойником Уваровым, — иронически заметил Виктор. — А мы тем временем занимались бы своим делом. Нам вашу чепуху слушать нет времени.
Изящные, длинные пальцы Виктора держали небольшую неяркую книжку в бумажной обложке.
— Я всегда считал, что это диалект безграмотных, — настаивал Ямонт.
В тот же момент книжка шлепнулась ему на колени.
— Диалект безграмотных, — горячился Виктор. — На, понюхай, это «Дударь белорусский» Дунина-Марцинкевича.
— Не вижу в этом особой опасности.
— А Кукольник видит. Весной запретил его поэму «Халимон на коронации».
— Это еще не доказательство, — Ямонт отбросил книгу на софу. — Один поэт — это не нация.
— А Польша времен Кохановского? — буркнул Валерий Врублевский.
Сидел, как всегда, угрюмый и немного настороженный. Встретился глазами с Алесем и подморгнул ему: «Держись, бульбяник».
Припухшие веки болезненных глаз Ямонта сузились, словно ему больно было смотреть.
— Польша времен Кохановского была триста лет назад, а тут — считанные годы.
— У каждого народа свое время, — мирно произнес Хвелька. — Триста лет назад все
