– Все здесь соответствует истине, кроме одного, – с горечью сказала Ирлеф. – Я вам в этом деле не помощница.
– Хорошо, пойди и скажи им, что ты лазутчица Дита да вдобавок еще и Блюститель Заветов. Только сначала пригляди там себе местечко получше, – он кивнул на обширное кровавое месиво, над которым уже кружились тучи мух.
– Значит, мы свободны? – спросил я.
– Я бы так не сказал, – Хавр потянулся, разминая затекшие мышцы. – Пока велено оставаться на месте. Но, если нас сразу не изрубили на куски, это уже внушает надежду.
– Что это они там делают? – растерянно спросила вдруг Ирлеф, глядя в сторону озера.
Отпущенные на свободу лошади мирно паслись, а их хозяева, побросав в кучи одежду и оружие, рьяно занимались чем-то к воинским упражнениям никакого отношения не имеющим. Это были не простодушные и невинные игры Эроса и даже не замешанные на вине и крови вакханалии, а некое экстатическое торжество не связанной никакими условностями плоти, когда в конвульсиях страсти сливаются не только отдельные пары, а целые человеческие стаи, когда все любят всех без разбора, а похоть приобретает свой первоначальный, звериный, не подавленный разумом облик.
– Лучше не смотри туда, – сказал я Ирлеф. – Боюсь, для тебя это будет чересчур непривычно.
Но она, словно оцепенев, не могла оторвать взгляда от зрелища, для нее не менее впечатляющего, чем недавно разыгравшееся здесь кровавое побоище. И действительно, даже искушенному человеку тут было на что посмотреть – все формы однополого, двуполого и массового соития, все мыслимые и немыслимые позы, все, что хитроумное и любознательное человечество придумало в области чувственной любви. Даже сюда доносились сладострастные стоны и томные вздохи.
Обе стороны демонстрировали завидную энергию и выносливость, но вскоре мужчины стали понемногу выдыхаться. Их неукротимые подруги продолжали некоторое время носиться по берегу в поисках еще годных на что-то партнеров или предавались взаимным ласкам, но в конце концов успокоились. Из переметных сумок были извлечены напитки и яства, после чего нагое воинство приступило к пиршеству, лишь изредка прерываемому любовными утехами.
– Веселый народ, – Хавр сплюнул, скорее от зависти, чем от отвращения. – Ни до Заветов им дела нет, ни до зелейника.
– Вот истинные исчадия Изнанки, хоть и обитают здесь не одно поколение. – Ирлеф не говорила, а вещала. – Рано или поздно нам придется столкнуться с ними. На одной земле мы не уживемся.
– Почему же? – усмехнулся Хавр. – От Переправы они не уйдут. Без Переправы им не прокормиться. Пока мы им поперек горла не встали, они нас не тронут. Да и зачем им Дит? Любить мы не научены, внешностью убоги, в лошадях ничего не понимаем, вино готовить и пить не умеем. Даже мечи наши им не по руке.
– Тем не менее к врагам Дита, за которых ты нас выдаешь, они отнеслись со снисхождением. Это о многом говорит.
– Просто дитсы им отвратительны. Они считают нас лицемерами, скрягами, трусами и кастратами.
– А нам отвратительны эти похотливые кровопийцы!
– И все же какое-то время придется терпеть их общество. Постарайся пореже открывать при них рот. – Хавр подобрал свой пустой мешок, заглянул в него и снова бросил на землю.
Златобронники, одевшись и разобрав оружие, уже садились на коней. Несколько всадников трусцой направились к нам. Их мечи покоились в ножнах, а дротики в колчанах.
Женщина, ехавшая впереди, была легко ранена – сквозь бинты, элегантным тюрбаном покрывавшие ее голову, проступила кровь. Поочередно оглядев всех нас, она спросила что-то, обращаясь ко мне.
– Прости, любезная, но я не понимаю вашу речь, – смиренно опустив глаза, ответил я.
– Значит ли это, что единственная понятная тебе речь – речь горожан? – холодно осведомилась она, легко перейдя на язык дитсов.
– Нет. Мне понятна речь очень многих народов.
– Тогда ответь, кто ты такой и куда держишь путь?
– В этот мир я низвергнут помимо своей воли бедствием, которое одни здесь называют Сокрушением, а другие Перемежовкой. Единственное, к чему я стремлюсь сейчас, это вырваться отсюда на волю, дабы продолжить свой путь, цель которого известна лишь покровительствующим мне высшим силам.
– Твои спутники родом из Дита? – Лицо женщины-воина было холодно и высокомерно, не верилось, что совсем недавно она с безоглядной страстью предавалась свальному греху.
– Да, любезная, – я чувствовал, что врать ей нельзя. – Но они не враги вам. Мы пройдем Переправу, и вы никогда больше не услышите о нас. Прошу тебя, не препятствуй нам.
– Человек, стоящий справа от тебя, женщина?
– Это моя жена.
– Почему она смотрит на меня с ненавистью?.. Пусть говорит сама.
– Что я должна сказать? – тихо вымолвила Ирлеф. – Что именно тебе хотелось бы услышать? Слова благодарности за спасение? Изволь. Может, ты ждешь, что я стану восхищаться вашими ратными подвигами? Отнюдь. Среди них, – она указала на груду растоптанных трупов, – было немало случайного люда, вовсе не желавшего вам зла. Так, как вы, поступают только не ведающие законов дикари… Что еще я должна? Выразить восторг по поводу творимого вами разврата? Не могу. От этого зрелища меня тошнит.
– Тогда съешь что-нибудь кислое, – прекрасная воительница едва заметно улыбнулась. – Неужели ты считаешь, что только дитсам открыта безусловная истина? Неужели та жизнь, которую вы влачите, и есть единственно правильный путь человека? Тебя тошнит от нас, а вы нас смешите. Отдав себя во власть евнухов, вы сами стали похожи на них. Жалкие пленники собственных страхов! Вам неизвестна любовь, а верность своему народу вы храните лишь под угрозой смерти. Почему вы ненавидите нас, вольных людей, весь смысл жизни которых в наслаждении – наслаждении тонким вином, изысканной пищей, вражьей кровью, быстрой скачкой, прекрасными телами наших сестер и братьев? Разве мы чем-нибудь досадили вам? Живите за вашими стенами как хотите, только не касайтесь нас. Мы свободный народ, а главное отличие свободы от несвободы – полное презрение к чужим законам, чужим обычаям и чужим суждениям.
– Тогда павшие от ваших мечей бродяги были еще более свободны. Они презирали не только чужие законы, но и чужую жизнь, – возразила Ирлеф. – Но на каждом шагу их свобода обращалась горем для других.
– Презирая кого-либо, мы никогда не навязываем ему своих нравов, а тем более не поднимаем первыми оружия. Ни один из моих соплеменников без причины не задел дитса.
– Вы задеваете нас уже тем, что лучше нас едите, пьете и одеваетесь. Тем, что умеете и любите наслаждаться. Тем, что для вас доступно все запретное для нас. Порождая зависть, вы множите человеческие грехи, а значит – творите грех сами.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
