Приумолкшие и подавленные, мы следовали путем, действительно лучше всяких указателей отмеченным кровью и трупами изрубленных бродяг. То, что вначале показалось мне далекими горами, а потом – опустившимися на землю облаками, но на самом деле не было ни тем, ни другим, медленно вставало перед нами, уходя своими сложными, величественными, многоцветными структурами в зенит и за оба края горизонта. Сквозь нагромождения розовых скал я различал другие скалы – синие, через которые просвечивало нечто еще. Такое чудо не могло быть чем-то осязаемым, но и к миражам, рожденным прихотливой игрой света, потоками горячего воздуха или электромагнитными полями, отношения оно не имело. Так мог выглядеть запечатленный между землей и небом знак неведомой, всесильной Истины, напоминающей людям о тщете и бренности их существования.
– Который раз вижу это, и всегда как-то не по себе становится, – пробормотал Хавр.
Сделав еще несколько шагов, наша троица приблизилась к призрачной стене вплотную (я даже инстинктивно вытянул вперед руки), и окружающий мир на несколько секунд притух, словно занавешенный от нас струями водопада. Померкла и вся эта грандиозная декорация, но уже через пару шагов мы невольно ахнули, оказавшись внутри ее. Широченный уступчатый провал, теперь уже реально зримый, с расцвеченными самой невероятной мозаикой разнообразнейших минералов стенами уходил влево и вправо; в глубине его таился мрак преисподней, а над нашими головами гигантским шатром вставало точное отражение разлома – слегка мерцающее, колеблющееся, но от этого не утратившее ни жуткой правдоподобности, ни подавляющего величия.
Прямо над собой мы, как мухи, оказавшиеся меж двух кривых зеркал, видели свои собственные перевернутые изображения: растянутые, репообразные головы, огромные уши, коротенькие ножки, крохотные косолапые ступни. Бездна была под нами и над нами, и, казалось, не существовало такой силы, которая заставила бы нас сделать хотя бы еще один шаг вперед.
– Смелее, – подбодрил Хавр. – Здесь все иллюзорно, но Переправа способна выдержать целое войско. Только нельзя останавливаться. Я проходил здесь в обе стороны десятки раз.
Схватив меня за руку, он двинулся в пустоту, а я успел потянуть за собой Ирлеф. Мы не провалились в бездну, как это можно было ожидать, и не вознеслись в поднебесье, что также не удивило бы меня в этом немыслимом мире, но продвижение наше вперед нельзя было назвать и скольжением по стеклу. Пустота затягивала, как зыбучий песок. Стоило остановиться хотя бы на секунду, и ты начинал проваливаться в нечто упруго-податливое, как густой кисель. Отражения уже отделились от нас и, как сорвавшиеся с привязи воздушные шарики, плыли кверху ногами где-то в вышине – еще более искаженные и растянутые в длину, чем прежде.
Мучительное ковыляние через невидимую топь, выдирать ноги из которой становилось все тяжелее, внушало инстинктивный страх. Сейчас мы находились намного ниже обоих краев пропасти и продолжали спускаться.
Возможно, подумал почему-то я, древний араб, первым описавший мост, перекинутый над его мусульманским адом – узкий, как лезвие сабли и шаткий, как былинка на ветру, – уже прошел однажды этим путем.
– Широка ли Переправа? – спросил я у Хавра, лишь бы только нарушить звуком своего голоса гнетущую замогильную тишину, царившую хоть и в огромном, но замкнутом пространстве.
– Кто его знает. Как измерить то, что не имеет размера? Идти можно и там, – он махнул рукой куда-то в сторону, – но тогда опустишься так глубоко, что обратно уже не выберешься. Это как по-разному натянутое полотно: где-то туго, где-то слабо. Здесь единственное место, где можно чувствовать себя более или менее уверенно.
Ощущение спуска по длинному пологому склону уже исчезло и скоро сменилось своей противоположностью – мы начали восхождение к другому краю пропасти, сверкающему впереди изломами черного гранита. Далеко внизу – словно рыбки в глубине водного потока – парили вперемешку человеческие тела и сорвавшиеся со склонов каменные глыбы. Возможно, эти люди были живы (ведь с пространством и временем здесь действительно творилось что-то неладное) и пребывали в том самом состоянии вечного счастья, к которому так стремились златобронники.
Скоро противоположная стена провала приблизилась настолько, что я мог различить на ней все изгибы каменных жил, все узоры слюды и вкрапления кварца. Эти сокровища Плутонова царства обнажились, казалось, только вчера – ни одна травинка, ни один клочок мха не посмели сюда вторгнуться.
– Здесь хоть что-то когда-нибудь меняется? – спросил я.
– Насколько я могу судить – нет, – ответил Хавр. – У этой пропасти есть еще одно название – Гробница Вечности.
Наши отражения постепенно опускались, пока не соединились с нами макушками. Это, должно быть, означало, что достигнута ось симметрии, проходящая точно между кромками обоих обрывов. Прежде чем ступить на незыблемую твердь, я постарался получше запомнить ориентиры на том и этом берегу – а вдруг назад придется идти без проводника. Дальше мы ощутили все то же самое, что предваряло вступление на невидимый мост, только в обратном порядке – сначала глаза застлала мутная пелена, погасившая все образы и краски, а затем ее сменил живой свет вольного простора, обрезанного позади нас сияющей голубовато-розовой невесомой громадой. После Переправы я ощущал себя так, словно меня сначала захоронили живьем в древнем, окутанном страшными тайнами склепе, а уж потом по чистой случайности извлекли на поверхность.
– Вот отсюда и начинаются мои родные места, – сказал Хавр. – Живется здесь даже похуже, чем в Окаянном Краю. Бездна, которую мы преодолели, притягивает к себе Сокрушения, но всегда остается недоступной их воздействию. Поэтому все они, точно дождь с покатой крыши, соскальзывают сюда. На десятки тысяч шагов вокруг не осталось, наверное, ни единого места, принадлежащего этому миру прежде.
Здесь не было ничего, что могло бы порадовать взор – глинистая, слегка всхолмленная равнина почти без признаков растительности, несколько пересекающихся тропок – не то звериных, не то человечьих, – на одной из которых мы сейчас как раз и стояли, тусклое небо цвета застиранной простыни. Свист ветра. Запах пыли. Тоска.
– Пришли, – сказала Ирлеф. – Тут тебе и урожай на полях, и золото в ручьях, и целые толпы на-ших сторонников.
– Помолчи! – Хавр вдруг насторожился, даже в лице переменился. – Сейчас грохнет! Держитесь! Слишком близко… И слишком поздно…
Но я уже и сам ощутил, что ткань мироздания треснула и расползается по швам. Сквозь прорехи пространства, словно вода сквозь прохудившуюся запруду, хлынули порожденные другими временами фантомы. Передо мной за краткий миг, а может статься, и за целую вечность, промелькнули моря и скалы, леса и пустыни, айсберги и вулканы, мрак и свет, начало и конец мира. Все это перемешивалось, поглощало, коверкало и вновь извергало одно другое, рождая прямо-таки химерические видения.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
