говорить, что они «находятся под угрозой распада». Начиная с 2005 года ежегодно публикуется индекс шестидесяти таких инвалидов, подкрепленный количественными измерениями их бедственного положения и подразделяющий его на «критическое», «находящееся в опасности» и «пограничное». Индекс за 2010 год возглавили Сомали, Чад и Судан. Европа представлена Грузией (№ 37), Азербайджаном (№ 55), Молдовой (№ 58) и Боснией и Герцеговиной (№ 60).
Здесь важна лексика, и терминологическое разрастание свидетельствует о печальном положении, поскольку современные ученые демонстрируют мало способности к согласованию своей практики с соседними дисциплинами. Если «распад государства» был достаточно хорош для Гоббса и Локка (а также для французских философов), возникает вопрос: почему простые смертные должны его игнорировать? В итоге, помимо «распада», теперь приходится волноваться о «разрушении», «увядании», «вымирании», «истечении», «смерти», «крахе» и, без сомнения, о многом другом. Вспоминается попугай, который был «скончавшимся», «ушедшим», «истекшим», «одеревеневшим», «умершим», «лишенным жизни», «слетевшим с ветки», «присоединившимся к чертовому невидимому хору» и «фактически бывшим попугаем». Точно так же здесь акцент делается на прошедшем времени и на бывшем государстве. В этой связи термин «исчезнувшие государства» снова набирает популярность. Один веб-сайт перечисляет не менее 207 исчезнувших государств в прошлом Европы, что является явно заниженной оценкой.
Когда-то считалось необходимым рассматривать только две категории распада: одну – вызванную внешней силой, другую – внутренними неполадками. На языке Гоббса «внешняя война» противопоставлялась «внутренним болезням». Джон Локк придерживался аналогичной линии в своих «Двух трактатах о гражданском правлении». Сказав, что «вторжение иностранных сил» являлось «обычным и почти единственным способом, посредством которого [государство] распадается», он продолжает: «Помимо такого свержения извне, государства распадаются изнутри», а затем объясняет обстоятельства, при которых это происходит.
Международные юристы также предпочитали двойную схему, различая добровольное и недобровольное исчезновение. Добровольное было проиллюстрировано на Британских островах, когда «королевства Англия, Шотландия и Ирландия прекратили свое существование», чтобы создать Соединенное Королевство. Примером недобровольного исчезновения является Речь Посполитая, уничтоженная в 1795 году.
В настоящее время большинство ученых согласятся, что имеют место и внешние, и внутренние, и добровольные, и недобровольные факторы и что двойные схемы больше недостаточны. Среди примеров, рассмотренных в этой книге, по-видимому, действуют как минимум пять механизмов: взрыв, завоевание, слияние, ликвидация и «детская смертность».
О Советском Союзе часто говорят, что он «взорвался». Эта метафора вполне может быть взята из области астрономии, где звезды и другие небесные тела, часто крупные и, казалось бы, твердые, взрываются сами по себе и распадаются на атомы. Это предполагает, что может присутствовать внешнее давление, но суть события заключается в катастрофическом сбое в центре: создается вакуум, составные части разъединяются, и целое разрушается. Подобная катастрофа произошла в Москве осенью 1991 года. Следовательно, взрыв следует считать формой смерти по естественным причинам.
Научные попытки объяснить распад СССР можно разделить на столько же линий, сколько специалистов их разрабатывают. Советологи часто указывают на экономические недостатки. Одни подчеркивают идеологическую черную дыру, созданную решением Горбачева положить конец холодной войне, которая лишила первое социалистическое государство raison d'être[228], другие – восстание национальностей, которое привело к роковой схеме реформирования Союзного договора и к неудавшемуся августовскому путчу 1991 года. Каждый из этих пунктов имеет свои достоинства. Но более сложные вопросы возникают в связи с загадкой, почему сложная машина партии и государства оказалась не способна отреагировать. Здесь мы вступаем в непостижимую сферу непреднамеренных последствий гласности и перестройки.
Югославская федерация, которая распадалась поэтапно в период с 1991 по 2006 год, продемонстрировала много схожих черт с СССР. Власть утекала из Белграда, как и из Москвы, поскольку каждая из республик федерации игнорировала указания центра. Однако в Югославии центральные государственные институты сплотились и развернули из контролируемого сербами центра длительные арьергардные бои, чтобы обуздать сепаратистские устремления своих соседей. Однако со временем жестокая кампания Сербии по спасению федерации военными средствами усилила уже действовавшие центробежные силы. Чем больше свирепствовал Милошевич, тем больше отчуждались входящие в состав федерации республики, включая в итоге самого верного партнера Сербии Черногорию. В этом случае получается, что «взрыв» может быть не самым подходящим определением.
Австро-Венгерская империя, распавшаяся в 1918 году, представляется еще одним примером «взрыва». В этом случае внешнее давление было более очевидным из-за военных операций Первой мировой войны. Тем не менее империя пережила бои невредимой, но в конце войны пала жертвой катастрофического краха имперской власти. После подписания мира на Восточном фронте в марте 1918 года центральная часть империи больше не находилась под угрозой масштабного «вооруженного вторжения». Конфликт на итальянском фронте, хотя и был интенсивным, носил, по сути, региональный характер. Но в последующие месяцы Габсбурги и их чиновники утратили способность управлять. К октябрю императорская власть уже не действовала, и различные провинции империи принимали собственные меры. Галиция, например, не восставала. Она была просто оставлена бессильной Веной, осажденной австро-германскими республиканцами. Затем, лишившись всякого руководства посреди всеобщего хаоса, распалась.
Как заметил Локк, «вторжение иностранной силы» является наиболее частой причиной гибели государства. Королевство Тулуза, Бургундские штаты, Византийская империя, Речь Посполитая и Пруссия (как часть Третьего рейха) были уничтожены завоеванием. Однако завоеватели не всегда уничтожают своих побежденных противников. Как византийский, так и польский примеры показывают, что свою роль наряду с намерениями завоевателя играют здоровье и сила завоеванной страны. Например, к 1453 году некогда могущественная Византийская империя сократилась до размеров крошечного города-государства, прежде чем была разгромлена последней осадой. До 1795 года польско-литовское государство пережило столетие посягательств, изнурительных неладов и внутренних геморрагий, прежде чем столкнулась с войнами, приведшими к разделам. В результате возникает вопрос: что было главной причиной его гибели – слабость государства или злоба врагов? Здесь момент истины наступает, лишь когда покоренное государство лежит ниц перед завоевателем и принимается решение о помиловании или уничтожении. Мудрецы эпохи Просвещения высмеивали бессилие Речи Посполитой. Пациент, несомненно, был болен, но сама по себе эта болезнь не имела решающего значения. Ключ к разгадке кроется в осознании того, что соседи Речи Посполитой планировали убить свою жертву и захватить ее имущество. «Польша-Литва стала жертвой политической вивисекции путем ампутации и, в конце концов, полного расчленения, и единственным оправданием было то, что пациент плохо себя чувствовал», – писал Норман Дэвис.
На языке коронера результат можно описать как «смерть от неестественных причин».
Таким образом, завоевание не обязательно является прелюдией к уничтожению, хотя часто может быть таковым. Катон мог воскликнуть: «Delenda est Carthago!» («Карфаген должен быть разрушен!»), но этому убеждению не обязательно следовать. В случае с Пруссией, которая, хотя и вошла в состав Германии, в 1945 году еще существовала, и союзные державы ждали почти два года,
