Еще одной инициативой Алексеева, которую ему все же удалось протащить через царя, стало создание особой оперативно-следственной комиссии генерала Н.С. Батюшина, в которую вошли лучшие специалисты и следователи контрразведки — полковник Резанов, Орлов, Барт, Логвинский, Малофеев и др. для борьбы с саботажем и экономическими диверсиями. И работать она начала очень результативно. Был арестован банкир Д.И. Рубинштейн, связанный с продажей за границу зерна, перекачкой за рубеж денег и ценностей, игрой на понижение русских ценных бумаг. А заодно владелец контрольного пакета акций самой популярной газеты "Новое Время", заливавшей страну потоками грязи и «негатива» — и арест его прогремел так же, как впоследствии арест Гусинского. За Рубинштейном последовали причастные к его аферам юрист Вольфсон, журналист Стембо. Дальше посыпалось, как из мешка. Взяли купца, посылавшего через Швецию в Германию огромные партии жмыхов. Открылось дело уральских предпринимателей, вывозивших за рубеж золото и ценные легирующие добавки в неотработанных шлаках. В Одессе зацепили заводчиков Шапиро, Раухенберга и Шполянского, сбывавших «налево» стратегическое сырье. Открылось "дело мукомолов", завязанных со спекуляциями хлебом на Волге. Заинтересовались фирмой Нобеля, вывозившей через нейтралов керосин. Арестовали братьев Животовских, организовавших мощнейший канал контрабандного вывоза сахара через Персию (только чистый «навар» от этого, и только у самих Животовских, составил за год 75 млн. руб.). А от них потянулась ниточка к "Всероссийскорму обществу сахарозаводчиков", и были арестованы Бабушкин, Геппер и Добрый. А дальше открылось, что сахарозаводчики связаны с уже упоминавшимися Внешторгбанком и Международным банком, и во втором из них при обыске нашли документы, подтверждающие агентурную информацию о контактах с немцами и получении инструкций от Варбурга. Причем выяснилось, что после ареста Рубинштейна как раз "Всероссийское общество сахарозаводчиков" сразу перекупило акции "Нового Времени". Как все знакомо, не правда ли?
И все это кончилось… ничем. Ни одно из перечисленных дел не дошло даже до суда. Во-первых, комиссия Батюшина осуществляла только дознание. А дальше дела передавались органам гражданской юстиции, которые контрразведчиков презирали как «солдафонов» и считали чуть ли не долгом чести указать им на "отсутствие законодательной базы". И доказательства, десятой доли которых во Франции хватило бы для смертного приговора, в России оказывались недостаточными. Перевод денег и продажа продовольствия в нейтральные страны преступлением не являлись — а куда пошло оттуда, попробуй, проследи! Оперативную информацию, полученную от агентуры или от расколовшихся арестованных, прокуратура и судебные следователи доказательствами не признавали. Впрочем, хватало и строгих доказательств по делам сахарозаводчиков и банкиров были изъяты целые вагоны уличающих их документов. Но в том-то и дело, что вагоны. Их изучать надо, кропотливо цифры сопоставлять, это не явное "вынь да положь".
А тем временем на комиссию подняла вой вся общественность! В принципе она успела зацепить лишь «краешек», второстепенных деятелей. За Рубинштейном остался в тени банкир Манус, распределявший германские субсидии. За Бабушкиным, Геппером и Добрым — куда более крупные тузы сахарной промышленности Бобринский, Цейтлин, Бродский. Но возник эффект растревоженного осиного гнезда, И как ни парадоксально, все «обиженные» оказались одновременно связаны и с распутинскими кругами, и с либералами, ненавидевшими Распутина. Давление пошло со всех сторон. Секретарь «старца» Симанович писал: "Я должен был добиться прекращения дела Рубинштейна, так как оно для еврейского дела могло оказаться вредным". А либералы обвиняли комиссию Батюшина в «беззакониях», обыски и изъятия документов трактовались как разгул реакции и общенациональные трагедии. Иностранцы снова подняли шум о "русском антисемитизме". Оставшиеся на свободе сахарозаводчики прозрачно намекали, что такие действия вообще развалят сахарную промышленность, а банкиры — что ссориться с их кастой для России сейчас ох как нежелательно. И царь повелел закрыть все дела. Накладывал резолюции: "Дело сахарозаводчиков прекратить, водворить их на места жительства, где усердною работою на пользу Родине пусть искупают свою вину, ежели таковая за ними и была". Чем, кстати, опять ударил сам по себе — ведь связи с немцами Рубинштейна и других деятелей были известны и иностранцам. Вот и еще повод для подозрений — царь покрывает изменников.
А саму комиссию Батюшина уж постарались смешать с грязью. Ее противники были людьми состоятельными, журналистам платили щедро. И адвокатам тоже — вплоть до возбуждения встречных исков о «незаконных» арестах и обысках. Но Батюшина защищал Алексеев, подтверждал личными письмами, что действия осуществляются по его приказам (вот, кстати, еще одна причина, по которой в истории оклеветали самого Алексеева). И все же среди честных и добросовестных служак нашли слабое звено — некоего Манасевича-Мануйлова (к тому же бывшего в комиссии представителем ненавистного Штюрмера!), и при проверке очередного банка спровоцировали взять «отступного». Мечеными купюрами. И тут же распространили компромат на всю комиссию — мол, просто вымогательством занимаются! А когда Алексеев заболел, группу Батюшина заклевали окончательно.
В целом же получалось так, что тогдашние либералы (как, увы, и нынешние), выступая на словах за "правовое государство", как-то не применяли этого понятия к самим себе, и едва обвинение касалось кого-то из их среды, дело мгновенно объявлялось «политическим» и «спровоцированным», невзирая ни на какое право и ни на какие законы. Сознавали ли они сами гибельность разрушения тыла? Вполне. Гучков, например, даже пытался в этом вопросе заполучить в союзники Алексеева. Хотя, может быть, просто хотел дискредитировать его вместе с его проектом диктатуры в глазах царя. В конце августа он направил генералу письмо, указывая, что "власть гниет на корню". Чем поставил Алексеева в очень щекотливое положение. На письмо он, естественно, не ответил, но и закладывать счел для себя неудобным. А Гучков, между тем, растиражировал свое "письмо к генералу Алексееву", так и озаглавленное, во множестве копий. Конечно, дошло и до царя — к счастью, сумевшего понять, в чем дело.
Хотя в письме говорились и вещи совершенно правильные — что "гниющий тыл грозит доблестному фронту" и страну может ожидать "пожар, размеры которого трудно представить". Но, к сожалению, Гучков и ему подобные так никогда и не поняли, что «бактериями», вызывающими это гниение, в первую очередь являются они сами. И говоря о пожаре, считали вполне нормальным "баловаться спичками". В этом смысле представляется показательным диалог, произошедший во время приезда французской делегации. Когда социалист Тома заявил «реакционеру» Штюрмеру, что нужно навести порядок и милитаризовать рабочих, тот ужаснулся: "Милитаризовать наших рабочих! Да в таком случае вся Дума поднялась бы против нас!" Да, действовали вот такие цепочки парадоксов — либералы не давали навести порядок в тылу и сами же обрушивались за беспорядок на царя и правительство. А иностранцы, прекрасно сознающие необходимость наведения порядка, поддерживали и поощряли не правительство, а Думу. Поскольку полагали, что после "демократических реформ" Россия станет для них более надежным и «эффективным» (читай послушным) союзником. Что по сути было столь же глупо, как надежды на "решающий вклад" Румынии.
Но оппозиции подыгрывали и противники. Немцы хорошо знали о конъюнктуре в русских верхах и старались замарать любые фигуры еще до их назначения на важные посты. Взять такую историю — Гучков берется сопровождать вдову ген. Самсонова в Пруссию за телом мужа. А там один из лейтенантов ему улыбается — мол, вы меня не узнаете? Я до войны в вашей стране был разведчиком, служил в полиции, в охране Распутина. А фамилия моя — Штюрмер. Да, родственник… Но только вы, пожалуйста, никому! Рассчитывать, что такой человек, как Гучков, сохранит тайну, было бы, пожалуй, сверхнаивно. Да ведь на это и не рассчитывали. Но если этот случай мог придумать и сам Гучков, то известен другой. В июле парламентская делегация возвращалась из Англии, и в Стокгольме к ее руководителю Протопопову заявляется первый секретарь германского посольства поболтать о сепаратном мире. В государственных структурах Протопопов был еще ноль без палочки, и надеяться, будто представитель проантантовского "прогрессивного блока" окажет какое-то содействие или хотя бы сможет стать передаточным звеном в этом вопросе, было смешно. Протопопов и дал немцу от ворот поворот. Но история попала в газеты — конечно, не через Протопопова. А в сентябре, когда он возглавил министерство, и вспомнилась. А точно ли сказал «нет»? А может, потому и назначили, что не сказал?
