— Нет орды! От самой Вожи всю ночь бежала орда. Далече в поле дворы их повержены, и вежи, [282] и шатры, и алачуги, [283] и телеги их. Добра многое множество. Все пометано…
Крик этот всколыхнул русскую рать. Князь Пронский настойчиво пытал:
— Да хорошо ли ты видел? Попадем в тумане в засаду…
— Зря, князь, Данило. Мелику можно верить.
Семен только по голосу узнал, что сказал это Тимофей Вельяминов — окольничий. Подъехал Дмитрий Иванович, коротко приказал:
— Князь Данило, скачи на свое крыло; Тимофей Васильевич, — на свое. Выступаем! Но глядите в оба, хоть Семен орды и не обрел, а в походе бывает всякое.
В редеющем тумане рати двинулись вперед, а когда своими глазами увидали брошенный татарский табор, по полкам пошел говор:
— Ишь удирали!
— Известно, у страха очи выпучены.
— Други, а ведь и вчера ударить на нас у них духу не хватило.
— Правда, не хватило!
— Да неужто татары нас бояться стали?
— Будет вам судачить! Дело–то просто: ждали татары, что мы и на Воже, как на Пьяне, пьяны будем, да просчитались, с того просчета и побежали. А вы раскудахтались: «Боятся нас ордынцы, боятся!» А того невдомек, что от слов, от мыслишек таких мечи ржавеют.
Проезжавший мимо Дмитрий Иванович взглянул: «Кто говорит так?»
Говорил Фома. Князь молча проехал мимо. Чего угодно, но мудрости не ждал он от Фомы. А вот на тебе, все, как на ладонь, выложил старый брехун. Омир не Омир, [284] Аристотель не Аристотель — просто Фомка–тать, а как сказал: «От мыслишек таких мечи ржавеют». А ржаветь им нельзя!
Весь день пролежал Игнатий Кремень в полузабытье. Весь день дорога была пуста, и только к вечеру снизу от Вожи заскрипели колеса. Игнатий силился встать — куда там, голову из пыли не поднять. Надо кричать, молить — язык, как колода.
«Ужели и эти мимо проедут, ужели не подберут?»
Скрип колес близился, близился и сразу стих. Игнатий шевельнулся, застонал. Над ним голос:
— Никак это Игнатий Кремень лежит? — Голос знакомый, но чей, Игнатий сообразить не мог. Тот же голос приказал:
— Поднимите его, положите в телегу, пусть поп Иван потеснится.
Игнатия шевельнули, подняли, он открыл глаза. Над ним нахмуренное лицо Бренка, вокруг ратники. У телеги воины замешкались, кто–то причитал. О чем, Игнатий не понял, услышал только, как Бренко прикрикнул коротко, срыву:
— Тебе сказано, потеснись! Ну–ко, ребята, шевельните попа.
Из телеги вопль:
— Мучайте! Терзайте!
От крика этого Игнатия передернуло, он застонал, заметался. Бренко сказал ему:
— Ты, Кремень, не пеняй на меня, что кладу тебя в одну телегу с этим гадом. Нет у меня другого воза.
Поп всхлипывал:
— За што? За што?
Бренко ответил злобно, как кнутом ударил:
— Ты, Иуда, помолчи! — Передразнил: — За што! Или не ведаешь? Лютых зелий мешок не у тебя нашли? Спознался с кнутом…
Поп опять взвыл:
— Спознался, говоришь. Тебе бы, боярин, так спознаться. Вся спина у меня ободрана.
— Дай срок. На Москве пытки отведаешь. В застенок тебя везем.
— Откуда, откуда вызнали? — всхлипнул поп.
Бренко ответил и на это:
— От русских людей, что в Орде погибают. Видели, как ты корешки Ваньке Вельяминову отдавал царевича Арапшу потчевать, знали, что ты к Мамаю утек. Лучше сознайся, почто на Русь с отравой шел, а то как бы не велел тебя князь смертию казнить.
— Врешь! Врешь! — плакал поп. — Не бывало такого на Москве. В Русской правде о казни смертной не записано.
Бренко не ответил. Отвернулся, крикнул:
— Поехали!
Опять заскрипели колеса. Поп затих. Лежал он на животе, лицом в сено, изредка всхлипывал. Игнатия поп совсем затеснил, но тот молчал, терпел, думал и внезапно, сам не зная почему, нашел в себе силы раскрыть рот, сказать:
— Поп, повинись… лучше будет…
Не много слов, но и их хватило Игнатию, чтобы разбередить рану. Больше уговаривать попа не стал, а поп живо поднял голову, наклонился над Игнатием, дохнул в лицо.
— Думаешь, лучше будет?
Кремень молча мигнул.
— Я и сам то же думаю, — прошептал поп и, встав в телеге на колени, запричитал:
— Слушайте меня, люди русские, и ты, боярин Бренко, и ты, товарищ мой по скорбному ложу…
Преодолевая боль, Кремень сквозь стиснутые зубы пробормотал:
— Не бывал я товарищем Каину…
— Именно! Именно! — кивнул поп. — Аки Каин, я! Окаянный я! Грешен! — Оглянувшись на столпившихся вокруг воинов, продолжал: — Велел мне поганый Мамай идти вместе с ордой. Сказал нечестивый Мамай: «Аще побьет князь Митрий мово мурзу Бегича, иди, поп, на Русь, отрави князя Митрия да князя Володимира, отрави ближних бояр. Тако и будет победа на стороне ордынской», а я, Мамая страшась, пошел.
— Небось, заплатить Мамай обещал?
Поп сердито взглянул на спросившего: «Чего глупость спрашивать?» Однако ответил, но, видно, забыл о покаянии, ответил с ухмылкой:
— Это само собой.
Тогда Бренко, ухватясь за резной передок телеги, закричал:
— Ты бы и меня отравил, дьявол!
Поп от страха осел, мотал головой.
— Ты и Русь погубил бы!
Игнатий Кремень приподнялся, взял Бренка за локоть.
— Полно, боярин, не серчай! Не под силу Иуде Русь погубить, зелья не хватит! — поперхнулся кровью, замолк и, валясь на сено, все–таки повторил: — Не хватит!
14. НА ЛАЧЕ–ОЗЕРЕ
Гривастый темно–серый простор Лача–озера [285] развернулся перед странником. Сняв скуфейку, он вытер залысый лоб. Тяжек, видно, путь по лесному болоту, если на студеном ветру лоб вытирать пришлось. У воды странник остановился, хотел опустить полы подрясника, засунутые за ремень, но, взглянув на низкие мшистые берега, раздумал.
«Рано подрясник опускать, еще идти и идти. Вон он, монастырь. Далече!»
За темной полосой озера — деревянные башни под шатрами, не то просто приземистыми, не то осевшими от ветхости, между ними — темные стены. Не сразу и разглядишь их за дождевой завесой. Странник осторожно пробирался по прибрежным зыбунам, время от времени поглядывая вперед. «Ветхий монастырь, совсем худой. Башни пошатнулись, бревна стен просели, заросли мохом, и даже кресты на чешуйчатых маковицах стоят наискось, словно зацепились за них низкие тучи и волокут за собой».
У ворот странник опять принялся вытирать лоб. Не успел нахлобучить свою скуфейку, как в воротах показался монах, закричал:
— Иди, божий человек, мимо! Странных мы не приемлем. Сами на бруснике живем…
