— Иди, божий человек, мимо! Странных мы не приемлем. Сами на бруснике живем…
— Так уж одной брусникой и живы?
— Место наше худое, мокрое. А ноне беда паче — наши мужики бога прогневили: жита у них вымокли.
— Бог терпел и нам велел.
— Вот и мы мужикам то ж толковали, а они во грехах погрязли и оброка не отдали.
— Так–таки ничего с мужиков и не взяли?
— Ну как не взять! Взяли! А недостачи большие.
— Или у вас лесу мало? Или батогов сделать не из чего?
— В том и беда, что лес вокруг. Мужики от батогов в лес ушли всей деревней, не сыщешь их. Хуже того, наученные беглым холопом Ильей, мужики впали в ересь, дескать, нет того в писании, чтоб монахи с хрестьян дани брали.
Странник сурово поддакнул:
— Экий грех! Воистину соблазн и ересь!
— И не говори! — Монах вздохнул всей утробой. — Аль уж последние времена настают, а только, диаволу на потеху, мужики, уходя, пытались запалить нас. Глянь, Благовещенская башня обгорела.
Монах кивнул в сторону угловой башни, стоявшей у самого приплеска. Поглядел на башню и странник, а монах вдруг спохватился:
— Разговорился я с тобой, ты иди, божий человек, иди с миром…
Странник на это сказал строго:
— Веди меня сей же час к отцу игумену.
— Я, чай, те только что сказывал: мы странных не приемлем.
— Не твоего ума дело, — странник ткнул посохом прямо в толстый живот монаха, — веди к игумену.
Пришлось вести.
Игумен встретил странника спесиво, но, взглянув в лицо ему, ахнул:
— Святители! Никак отец Пимен!
Странник нахмурился. Игумен понял, приказал монаху:
— Брат Сысой, выйди.
Пимен сам проверил, плотно ли монах закрыл дверь кельи, потом строго спросил:
— Ты, отче, язык за зубами держать умеешь?
— Умею, отец Пимен.
— Непохоже! Пошто знать Сысою, что меня Пименом зовут? Ты бы еще при Сысое меня архимандритом Переславским назвал. Пришел к тебе странник, так странником мне и быть. Сумеешь язык за зубами держать — и на зуб получишь. Слышал я, отощали вы, помочь вам нужна.
— Как еще и нужна–то, бунтуют у нас холопы.
Пимен круто повернул разговор:
— Поп Иван, что сослан к тебе, жив?
— Покуда жив.
— Где он?
— В срубе сидит.
— Веди к нему. Сведешь — иди прочь. О чем я с попом говорить буду, ведать тебе не надобно. Понял?
— Как не понять, отец Пи… — Игумен поперхнулся словом.
— Только не один он в срубе. Ильюшку–то ересиарха мы все ж словили и в сруб бросили.
— И, чаю, оттуда живым не выпустите?
— Как можно! Сей пес смердящий хуже лютого волка. Соблазнитель и лжец…
— Да отколь он? Сведали?
— Из Рязани. Сам, злодей, сказывал.
Пимен насторожился.
— Значит, сие князя Олега Рязанского козни! Далече хватил князь Олег.
— Нет, отче! Нет! Еретик Илейко в давнопрошедшие годы сбежал от ныне покойного боярина Вельяминова Василия Васильевича. Вдругорядь бежал Илейко от князя Суждальского, в тот самый раз, когда князь Дмитрий Иванович Суждаль повоевал.
— Давно то было.
— Давно. Бежал Илья в Рязань и жил там долго, а как Царевич Арапша Рязань повоевал, князь Олег и вздумал, дабы казны добыть, беглых холопов имать и за выкуп хозяевам выдавать. Вызнали, что Илья беглый холоп, пошли его вязать, а Илья сызнова убег да еще и в ересь ударился.
— Ладно, — зевнул Пимен, — многословен ты, отец, а во многословии несть спасения. Веди к попу Ивану, а что до ересиарха вашего, так мне — бес с ним…
В углу монастырского двора стоял врытый наполовину в землю сруб. Пимен обошел его кругом.
— Крепко сделано. Ни окон, ни дверей.
— Одно оконце есть.
— Вижу. Как же попа в сруб упрятали?
— Подняли два бревна на потолке, попа вниз столкнули, а бревна на место положили.
— Так. Ну теперь иди, отец игумен.
Пимен подошел к волоковому окошку, принялся колотить, сдвигая доску, закрывавшую окно. Разбухшая доска туго шла по пазам. Из узкой щели оконца потянуло прелым смрадом. Пимен осмотрелся вокруг, осторожно позвал:
— Поп Иван, а поп Иван…
В глубине под окном шорох. Вглядевшись, Пимен увидел слабо белевшее во мраке лицо.
— Пошто пришел, сказывай!
— Пришел милостыню творить. Вверженных в темницу посещать надобно. Ты сам, поп, знать о том должен.
— Пошто пришел? Не томи.
— Тяжко тебе?
В ответ поп всхлипнул:
— Насыщаяся многоразличными брашнами, [286] помяни мя, сух хлеб ядущего. Егда ляжешь на мякие постели, под собольи одеяла, помяни мя, под единым рубищем лежащего, и зимой умирающего, и каплями дождевыми, яко стрелами, пронзаемого.
Пимен кашлянул.
— Ты бы, поп, не мудрствовал. Моление Даниила Заточника [287] и я знаю, так почто же ты мне из него вычитываешь?
— Здесь, в этом монастыре, Даниил в заточении пребывал.
— То дело древнее, и поминать его почто? Ну к чему ты о зиме приплел, ныне еще осень.
Поп метнулся по срубу, ударился о стену, охнул, закричал со слезой в голосе:
— Мне в этом срубе зимой околеть аль тебе, архимандрит Переславский? Узнал я тебя! Глумиться пришел аль еще зачем? Говори!
Пимен отшатнулся, побледнел, потом, овладев собой, совсем приник к окошку, прошептал:
— Пришел выручать тебя, но орать будешь — уйду! Имени моего ты не ведаешь. Понял?
Из сруба так же тихо:
— Понял, отче! Имя твое я забыл.
— Вот и ладно. Из монастыря выручить тебя я не властен, на то воля князя, но в келью из сруба перевести можно. Будешь жить, как все монахи живут. Ну как?
— Заставь век бога за тя молить! Спаси! — задохнулся поп.
Пимен совсем притиснулся к оконцу, шепнул почти беззвучно:
— А за то ты мне корешков добудешь. Но помни: сболтнешь — в сруб!
Поп молчал. Пимен почувствовал, что лоб у него опять взмок.
«Сейчас завопит поп, выдаст меня!»
Но поп не вопил. Пимен наконец спросил:
— Ну что ж ты?
Поп, давясь рыданиями, пробормотал:
— Какие сейчас корешки, где их добудешь? Осень. А до весны в срубе мне не прожить.
— Ладно, на слово поверю. В келью пойдешь сейчас, а корешки припасешь по весне. Весной снова приду.
Поп как будто проглотил последний всхлип.
— Только бы из сруба выбраться! Сырость заела. Опаршивел я. Тело в язвах. Выручишь — будут тебе весной корешки. Только выручи, отец… отец… прости, имени твоего не ведаю.
— Ладно. Понятлив ты, поп, и лукав даже слишком. Товарищ твой где?
