его свободное от работы время, развязывая ему руки в будние дни для любых дел.
Я мог бы понять русского физика, — немного поколебавшись, как будто вынужденно признался Кокорин, — о котором только что рассказал, если бы услышал от него, что он не прибегает к услугам духовников, поскольку трактует понятие духовности иначе, чем они. Но прозвучало только, что он атеист. Этим он сразу показал свою приверженность именно западничеству, хотя, согласитесь, далеко не всякий средневоспитанный европеец заявляет первым встречным, какую исповедует веру.
— Почему же западничеству? — Акико отметила его колебания, расценила их, как неуверенность, и не удержалась от вопроса, хотя, я это видел, ей не хотелось бы существенного углубления в довольно рискованную тему. Но она всё же добавила:
— Я всегда считала, что атеисты попросту зажаты, не любопытны и мало информированы, самозакрыты от очевидного. Их упрямство, такая черта характера. Но не более того.
— Вот почему, — настаивая на своём истолковании, продолжал Кокорин. — Мы знаем, а этот физик, похоже, нет, что атеизм это тоже религия, но Бога не признающая, а отрицающая, и тоже голословно, бездоказательно. Физик, следовательно, оказывается религиозен, поскольку он атеист, но при этом о духовности он не высказал ничего. Это вполне в духе Запада, как раз синонимично и относящего духовность исключительно к религии. Стоит ли тогда удивляться действительной бездуховности западного мира и его образа жизни, комфортностью которого он так гордится и отстаивает, и часто — силой оружия?
С укоренившимся представлением, что духовность — удел только религии, западный человек проживает всю жизнь на своей родине, с ним же он поднимается на борт корабля или самолёта и отправляется путешествовать по своим делам в иные земли. Поэтому, впервые столкнувшись на Востоке с этическим учением, с философиями буддизма, конфуцианства, даосизма, европейски образованные люди, как завоеватели, так и купцы, и просто любопытствующие путешественники, почти у всех из которых разбегались глаза при виде восточных сокровищ и зачастую начинали чесаться руки, по своей малограмотности приняли их за восточные религии и отнеслись как к местным религиям. Внешние признаки тоже, казалось бы, подвигали даже образованных европейцев к тому же. Ведь и на Востоке всё было в наличии: буддийские храмы, буддийские монастыри и монахи, празднества и ритуальные танцы лам, молитвенные барабаны, священные ступы — иногда с мощами или другими остатками после кремации тела святого, — мантры, золочёные гигантские статуи, цилиндрические бронзовые колокола. Такие убежденные во всераспространённости по миру религий как носителей духовности европейцы и посчитали, что буддизм с его монастырями-дацанами и ритуалами вдоль календаря — это тоже только местная религия, а, скажем, конфуцианство или даосизм без сопутствующих им храмов — туземная философия.
И только учёные, вникая в постепенно переводимые на английский санскритские и тибетские тексты, совсем недавно стали понимать, что буддизм не столько религия, сколько глубочайшая философия, намного более богатая и благотворная, чем та, названная классической, которой располагают и гордятся европейцы. И уж тем более, буддизм это вовсе не восточный аналог западных религий. Первые же поверхностные трактовки буддизма как религии привели европейцев к колоссальной ошибке протяжённостью в века. Ибо западный человек чрезвычайно привык всё встреченное распределять, классифицировать лишь по привычным для него категориям соответственно его непрерывно устаревающему в процессе жизни образованию. Но сегодня это начавшееся уразумение учёными многовековой буддийской философии и приблизившейся к буддизму, прежде всех, теоретической физики не пробралось ещё в практику других узких специалистов, работающих на иных направлениях. Тем более, что с буддизмом они, если и знакомы, то лишь понаслышке. Вы понимаете меня?
— Да. Кажется, в достаточной степени понимаю, — сказала Акико. Она, разумеется, не считала себя разбирающейся в тонкостях неохватного буддизма, поэтому и на свой счёт приняла упрек Кокорина западникам в неоправданном отдании духовной составляющей жизни на откуп специалистам-духовникам. Упрёк по отношению и к ней, воленс-ноленс, справедливый. Взять, к примеру, то же глубоко продуманное, казалось бы, привлечение ею к моему исцелению уважаемого отца Николая и безвестного монаха Саи-туу. Тем любопытнее показалось ей выслушать мнение мыслящего европейца, стремящегося, как ей представилось, сопоставить положения современной науки и восточной философии, которая считается на полтысячи лет старше христианства. Акико остро ощутила выпад в себя лично, что называется, завелась, ещё больше навострила ушки и давно не прикасалась к чашке с недопитым чаем.
— Но вот, к примеру, — продолжал Кокорин, — даосизм отвергает самоё идею любой подобной классификации, поскольку исходит из того, что каждая вещь содержит в себе одновременно и свою суть, и свою противоположность. Поэтому даосизм наиболее удален от концептуализма Запада. И не только потому, что до недавнего времени он не выходил за пределы китайской цивилизации.
У вас, госпожа Акико, в Японии, рождение человека сопровождается, как правило, шинтоистским ритуалом. По случаю смерти проводят обычно буддийскую церемонию. А на протяжении жизни, вы знаете, средний японец следует принципам конфуцианской морали. Такое смешение у вас принято, так повелось. В то же время в культуре Японии эти составные не противоречат, а взаимно дополняют друг друга, хотя шинтоизм, буддизм и конфуцианство между собой не тождественны. Тем не менее, этот триумвират существует в вашей стране и функционирует. Если коротко: буддизм ориентирован на индивидуальную модель, наилучшим образом подходящую для развития всего совершенного в личности каждого конкретного человека. Даосизм охватывает явления сложного мира вокруг человека и даёт для понимания общую концепцию мировых явлений. Конфуцианство акцентировано на правилах поведения восточного человека в обществе. Китайская цивилизация, вы прекрасно знаете, оказала огромное воздействие на формирование культуры внутри Японии, где периодически всё китайское входило в моду, прежде всего при императорском дворе, поэтому пару слов уделю Китаю.
В том же Китае после девятого века нашей эры стало уже невозможно разграничить буддизм и даосизм. Если вникнуть, даже монастыри не соответствуют западным представлениям о таковых — в них нет строгих уставов, туда можно войти и можно выйти свободно, по желанию. Их назначение принципиально другое: монастыри предназначены, скорее, для духовных уединений и медитаций. А что такое медитационная, или медитативная культура, Запад, по существу, совершенно не знает.
Для масс скученных людей на Востоке, исключая мусульман, дело обстоит почти так же, ну, разве что, чуть-чуть получше, сейчас это поясню, но только те, кто считают себя буддистами, хотя бы имеют представление, что такое медитация и для чего она служит. Обычный китайский верующий, добавлю — и японский тоже, — хотя и медитирует, но очень мало знает о сущности своих религиозных образов, с которыми в молитвенном уединении общается. Эти образы в большей мере можно назвать народными, чем религиозными. Народными — потому что
