— Но самая любопытная история произошла в одном ауле, километрах в сорока к востоку от Батуми! Представляете, приходим, с рюкзаками, в коротких штанах, с палками и прочее, а на нас никто не обращает никакого внимания. Даже ребятишки. Такого еще никогда не бывало. Не аул, а потревоженный людской муравейник. Мужчины на одном краю базарной площади, женщины — на другом. И все говорят, говорят, кричат, размахивают руками. Выясняем, в чем дело. Оказывается, ничего необычного. У тетушки Валии откуда‑то взялся ребенок. Ну и что здесь удивительного? “Тетушке сто восемнадцать лет”. — “А где тетушка Валия живет?” — “Вон в том доме, но она никого не принимает”. Мы к дому. Двери на запоре. Стучим. Показывается старуха. Сразу видим — слепая. Как здоровье, бабушка? “Уходите прочь! Вы разбудите ребенка!” Но мы, сами знаете, не из тех. Представляемся. Академия наук и так далее. Специалисты. Врачи. “Ах, врачи? Тогда заходите. Мне нужен врач”. Заходим. В постельке хныкает малыш, около годика, может, чуть–чуть побольше. Славный малыш, говорим. Давно родился? “Нет, он пришел”. — Жак так — пришел?” — “Ножками, только вот хромает. Ножку, в горах сломал”. Осматриваем. Действительно, ножка сломана. Кладем гипс. Повторяем вопрос, теперь более строго. “Давно родился?” — “Пришел, говорю я вам”. — “Значит он вам чужой, тетушка Валия”. — “Нет, не чужой. Это мой сын”. Чокнутая старуха. Как мы ни бились, твердит: “Пришел, и это мой сын.” Вот так история.
— А она не называла малыша по имени?
— Называла.
— Как?
— Каро. Кажется, Каро…
…У меня на рабочем столе в институте геронтологии стоит небольшая прозрачная коробочка из плексигласа. На белоснежной салфетке покоится кусочек сухого желтого дерева и под ним надпись: “Смешной баобаб”.
Конечно, это, может быть, и не тот баобаб, а маленький Каро у тетушки Валии может быть совсем другой Каро.
А мне так хочется верить, что я столкнулся с одним из чудес, которое можно было бы тщательно изучить, если бы оно повторилось.
ПРОРОКИ
Недели две назад он пришел в лабораторию, сбросил молча свою экзотическую куртку, напялил непомерно большой белый халат и, став в позу чтеца–декламатора, произнес:
— Один арабский физик двенадцатого века писал: “Мы знаем, что магнит любит железо, но мы не знаем, любит ли железо магнит, или оно притягивается к нему вопреки желанию. Как досадно, что мы не можем ответить на этот вопрос!”
Крохотный сутуловатый аспирант Коля Спирин, не отрываясь от окуляра микроскопа, сказал:
— Типичный образчик антропоморфического мышления. Наши предки кое‑что знали о поведении людей и приписывали менее изученной природе свойства живых. Кстати, Кучеренко, доброе утро.
Владимир уселся на высокую табуретку возле лабораторного стола, развернул рабочую тетрадь и углубился в чтение каких‑то записей. Прошло не менее пятнадцати минут, пока он не заговорил снова.
— Кстати, по–французски магнит называется l’aiment, что в буквальном переводе означает “любящий”. Любопытное совпадение, правда?
Я и Спирин переглянулись, но ничего не сказали.
Второй раз Кучеренко напомнил нам о магнетизме совсем другим способом. Это было тоже утром, и он опять не поздоровался, а положил передо мной раскрытый английский журнал. На белоснежной глянцевитой бумаге были напечатаны фотографии. Белая коробочка с отверстием, из которого выползают муравьи. Фотографий было несколько, вроде как кадры на киноленте. Вот показалась головка муравья. Вот он выполз. За ним — второй, третий… десятый. Наконец — множество муравьев поползли кто куда. И вдруг… Под стекло, по которому ползли муравьи, положили лист белой бумаги, на которой железные опилки распределились вдоль магнитных силовых линий.
— Гады, ползут по магнитному полю, как по дорожкам. От южного полюса к северному…
Спирин долго рассматривал рисунки, а после прочитал статью.
— Да, ползут вдоль силовых линий, — сказал он и печально вздохнул.
И вот теперь, когда я стоял на платформе и ждал Кучеренко, я вспомнил высказывание арабского физика двенадцатого века и французское l’aiment.
Наконец показался и он в своей неизменной куртке, с двумя огромными авоськами в руках.
— Рванули, — весело улыбнулся он и с ходу потянул меня в изрядно переполненный вагон.
Мы покинули электричку на полупустынной платформе Чижи и углубились в молодой ельник. Я сразу почувствовал, что Кучеренко дорогу знает и что он не раз ходил по этому пути. Иногда тропинка исчезала, и он храбро бросался на ряды елок и шел напролом, не оглядываясь по сторонам.
— По–моему, этот парень, Колька Спирин, просто надувной крокодил. — Владимир разогрел банку тушенки на костре и разломил батон.
— Почему ты так думаешь? — спросил я.
— Сегодня утром я его пощекотал по поводу природы подсознательного. Он понес такую ахинею, просто жуть. Не понимаю, зачем его взял Валерий Степанович в нашу группу.
— Он биохимик. А сейчас без биохимии не разберешься в мозгах.
Кучеренко отошел в сторону, ощупью собрал хворост и подбросил его в костер. Его голос звучал издалека.
— На месте Валерия Степановича я бы взял лучше электронщика или ядерщика.
— Ты думаешь, дело спрятано на том уровне?
— Уверен.
Он подошел ко мне, сел рядом на сырую траву и стал смотреть в черное небо, густо усыпанное звездами. Была ранняя осень, и небо то и дело прорезали оранжевые метеорные следы, которые исходили из таинственного космического центра прямо над головой. Внизу ручей набегал на небольшой голыш, и там вода побулькивала и повизгивала, а сзади, в ольхе, иногда вскрикивали птицы, потревоженные своими птичьими снами.
— Например, — нарушил тишину Володя, — я могу с уверенностью предсказать, что в ближайшие сорок секунд метеорит в атмосферу не врежется. Откуда я это знаю?
Он начал считать вслух, и действительно, он досчитал до шестидесяти, а небо оставалось спокойным.
— Опыт. Ты наблюдал за небом, а твое подсознательное обобщило эти наблюдения. Отсюда у тебя и появилась способность делать такие выдающиеся предсказания.
Кучеренко вздохнул и вытянулся во весь рост.
— Как это просто все у тебя получается. Опыт, опыт… Подсознательное обобщает опыт… Подсознательное — синоним интуиции. Подсознательное и сверхчувственное… Подсознательное и пророчество… Чепуха какая‑то! Не верю!
— Ну и не верь.
Я надул подушку, и мы улеглись рядом на плащ–палатку и скоро уснули, слегка прикрытые теплым горьковатым дымом угасающего костра.
Субботнее утро выдалось пасмурным, иногда накрапывал дождик, и это было даже хорошо, потому что оставшиеся восемнадцать километров мы прошли незаметно и достигли заветной цели как раз в тот момент, когда от голода под ложечкой больно засосало.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
