Люк отворился. Джой оглянулся — в отсек вошла Любава. Вошла — это только так говорится. В свободном полете — а именно таковым был полет «Ориона» по выходе из пульсации — на корабле царила невесомость. Установки осевого вращения, создающие на борту искусственную тяжесть, на обратном пути не включались — приходилось экономить ядерное горючее.
Любава ловко переместилась к капитану, перебирая руками вдоль штанги невесомости. Капитан посмотрел на тоненькую девушку, опустившуюся рядом с ним. Глухо щелкнули магнитные присоски — это ее ноги коснулись пола. Джою навсегда запомнился ее взгляд — странный, обжигающий.
— Что нового в космосе, капитан? — первой нарушила молчание Любава.
— Все покинутую Дельту Цефея вспоминаю, — улыбнулся Джой Арго.
— Да, ее не забудешь, — согласилась Любава.
— Хочешь взглянуть? — спросил капитан, кивнув на телескоп.
Любава прильнула к окуляру. Она смотрела на звезду долго-долго. Наконец оставила телескоп и резко повернулась к капитану.
— Джой, я давно хотела спросить тебя… — начала она и запнулась.
— Да?
— Вот мы вернемся на Землю… уже недолго ждать. Что ты решил для себя? Так и останешься на Земле? Или снова уйдешь в космос?
— Что мне Земля? — ответил тогда Джой. — Меня к ней мало что привязывает. Отдышусь немного, посмотрю, чего земляне достигли за время нашего полета, — и снова в пространство. Такая у меня профессия.
— А куда полетишь?
— Не всели равно? — махнул рукой капитан. — Послушаю, что предложит Координационный совет. Космос, слава богу, просторен. Может, полечу куда-нибудь новую трассу осваивать, бакены расставлять.
— Бакены?
— Я имею в виду — маяки, — пояснил капитан. — Превращать обычные звезды в пульсирующие… А у тебя планы какие?
— Не знаю, Джой… — Голос девушки дрожал.
— Твой путь ясен, — сказал капитан. — Останешься на Земле. Заведешь семью, корни пустишь…
— Возьми меня с собой, капитан, — произнесла неожиданно Любава и посмотрела на него.
— Что ты, Любава! Тебе Земля необходима. Ты даже не видела ее…
— Вот именно, — перебила Любава, усмехнувшись. — Я растение, которое не знает земной почвы. Кто может знать, как она меня примет?
— Хорошо примет, — сказал капитан.
— Ты говоришь, Джон, тебя мало что привязывает к Земле. А меня, что меня привязывает к ней? Что, если мы окажемся для землян чужими? Они ведь на столько лет опередили нас. Если мы не поймем их, а они нас, — что может быть страшнее этого? А зажечь в космосе маяк, хотя бы один, — это так прекрасно! Он будет указывать путь кораблям, люди не собьются в дороге. Человек должен быть как Цефеиды… Стать выше собственного «я», мелких неурядиц. Только тогда он сможет светить другим.
Тут они оба, не сговариваясь, пропели вполголоса шуточный «гимн орионцев», сообща придуманный в веселую минуту всем экипажем. Это произошло, еще когда корабль вращался вокруг Дельты Цефея. Каждый орионец внес в «гимн» свою лепту — кто строчкой, кто всего только словом, Брок придумал целую строфу, а штурман Григо кое-как сколоченный текст положил на музыку:
Позабывши личные обиды,Посвятив себя навек трудам.Маяки Вселенной — ЦефеидыСветят в ночь усталым кораблям…
Едва они кончили петь, Джой помнит, Любава вдруг прильнула к нему и поцеловала.
— Не говори, Джой, ничего не говори, — сказала Любава, когда он погладил ее волосы. — Я сама должна во всем разобраться.
— Послушай, Любава…
— Нет. Подождем до Земли. Обещай мне. Хорошо?
— Хорошо, Любава. Все будет так, кк ты хочешь, — сказал капитан.
— Это как гроза, как наваждение. Ничего не могу с собой поделать, — произнесла Любава, глядя в сторону. — Может быть, пройдет? — с надеждой глянула она на Джоя.
— Наверно, пройдет, — согласился с грустью Джой.
— Но я не хочу, чтобы прошло! — воскликнула Любава. — Не хочу, понимаешь? Хочу всюду, всегда быть с тобой. И на Земле, и в пространстве.
Голос Любавы прервался. Капитан отнял от виска биопатрон, и видение отсека исчезло.
Мысли капитана снова вышли на привычную орбиту.
Попытаться установить контакт с помощью биосвязи? Безнадежное дело. Если бы люди были на Земле, они давно так или иначе проявили бы себя.
Нужно действовать — такое решение исподволь зрело у Арго.
В последние дни капитана больше всего беспокоило общее недомогание, которое стало проявляться у всех членов команды. Первым, кажется, заболел Брок. Капитан заметил, что он уже несколько дней ничего не ест.
— Тебе не нравится пища в брикетах? — спросил Арго.
Брок пожал плечами.
— Вкус у брикетов разнообразный, — продолжал капитан, — Семиглаз выполняет все наши заказы.
— Хлорелла сплошная, — сказал Брок.
— Не думаю, Брок, — вмешался Петр. — Мы получаем именно то, что требуем.
— Броку не нравится упаковка, — сказала Любава. — Скучная штука — брикеты. Однообразная.
Капитан посмотрел на бледное лицо Брока.
— Но это же пустяки, — сказал капитан. — Можно попросить Семиглаза, чтобы он завтра же подал нам обед не в брикетах, а так, как мы привыкли на корабле. Возражений, надеюсь, не будет?
Орионцы удивились. Такая простая просьба не приходила им в голову. Да и то сказать, они не были избалованы. Общее оживление охватило экипаж. Один только Брок остался безучастным. Назавтра все ели из настоящих тарелок настоящими ложками! Настроение повысилось, еду уплетали за обе щеки.
Только Брок сказал: «Опять хлорелла!» — и оттолкнул тарелку. К вечеру того же дня Брок свалился. Он стонал, жаловался на головную боль, потом впал в беспамятство. Больше всего поражала его бледность, какая-то меловая, мраморная, что ли. А ведь на «Орионе» Брок отличался румянцем во всю щеку.
А назавтра началось…
Члены экипажа заболевали один за другим. Первым после Брока — Петр, потом Любава, Григо… Дольше всех держался капитан, но и он в последние дни почувствовал сильное недомогание.
Большинство, правда, старались держаться на ногах. Мучительнее всех протекала болезнь у Грнго. Даже Брок чувствовал себя получше, он уже через полчаса после того, как заболел, пришел в сознание. Григо же до сих пор мечется в беспамятстве, хотя пошли уже вторые сутки. Члены экипажа, те, кто еще ходит, установили у постели штурмана непрерывное дежурство.
Джою дежурить еще через четыре часа. Можно, даже необходимо поспать, но сон не идет. Прилечь все же, что ли?
Поворочавшись, капитан встал, снова оделся — легкий комбинезон показался ему пудовым — и пошел в комнату, где лежал Григо. Широкие ночные переходы казались бесконечными. Центральный зал, через который проходил капитан, освещался Луной, светившей сквозь прозрачную стену. К голубоватому свету Луны орионцы успели уже привыкнуть. Под полом не спеша проплывали бесформенные тени. Шаги капитана еле слышно отдавались в тишине.
