с каким мистер Мервин столь часто вел беседы в Чейплизоде. Повествование его лилось непринужденно, без помех; пораженные ужасом слушатели находились в оцепенении, словно под влиянием сатанинского сна.
– Клянусь честью, сэр, – вскинув голову, начал Пол Дейнджерфилд, – зла против мистера Лоу я не держу. Он по натуре своей призван гоняться, простите, за грабителями. И ничего не может с собой поделать. Он полагает, что руководствуется велением долга, ответственностью перед обществом и прочими вдохновляющими материями; я же думаю, им движет непреодолимый инстинкт. Уверяю вас, я ни к одному человеку на свете не питал никакого недоброжелательства. Двоих-троих мне пришлось устранить с дороги; не из ненависти, нет – плевать мне на всех, – но единственно потому, что их существование оказалось несовместимо с моей безопасностью, а моя безопасность для меня главное, сэр, точно так же, как ваша для вас. Законы мы с вами чтим оба – ха-ха! – постольку, поскольку они служат нашему спокойствию, и не более того. Если эти законы начинают нам угрожать, тогда, конечно, дело обстоит по-другому.
Высказано это, надо признать, было вполне откровенно, без экивоков; каков бы ни был задуманный мистером Дейнджерфилдом план, он явно не предусматривал выдвижения лорду Дьюнорану предварительных условий. Дейнджерфилд ничего не смягчал и ничего не старался утаить. Рассказ продолжался:
– Я верю в удачу, сэр, это основа моего взгляда на жизнь. Просто я взял деньги у Боклера не вовремя: мне в ту пору чудовищно не везло. В моем поступке, впрочем, ничего бесчестного не было. Этот человек был настоящий жулик. Деньги на самом деле были чужие и принадлежали невесть кому; невелика разница, где я их нашел – у него в кармане или в бочонке на дне моря. Я убил его, чтобы он не убил меня. С вашей точки зрения, меня нельзя ни оправдать, ни извинить, однако вами руководит тот же самый мотив, когда вы во имя справедливости, означающей только коллективное себялюбие моих двуногих собратьев, замышляете хладнокровно обречь меня на публичную казнь. А побуждает вас к этому, джентльмены, только забота о собственном комфорте. Такова подоплека всей вашей юриспруденции. Я одобряю вашу позицию и – применительно к себе – полностью ее разделяю. Прошу вас, сэр, – обратился Дейнджерфилд к мистеру Армстронгу с раскрытой табакеркой, – окажите мне честь, возьмите понюшку, это настоящий французский раппе.
Однако, сэр, хотя мне и приходилось совершать деяния, на которые решились бы и вы, и любой другой волевой человек, будь у вас на то достаточные основания, я никогда никому не причинял вреда без особой на то необходимости. Состояние я нажил честно – правда в значительной степени игрой, и никто не скажет, будто я не исполнил хоть какого-то обещания. Да, я убил Боклера именно так, как описал Айронз. Это убийство было мне навязано, и я ничего не мог поделать. Я поступил правильно. Я убил также и этого негодяя Гласкока – рассказ Айронза совершенно точен. Вскоре после убийства, будучи стесненным в средствах и опасаясь ареста, я отправился на континент, там изменил внешность и взял себе другое имя.
Во Флоренции меня, к моему удивлению, ожидало письмо, адресованное Чарльзу Арчеру. Нетрудно догадаться, что меня это не слишком обрадовало. Я, разумеется, отказался его получать, и в конце концов оно попало в руки того, кому предназначалось. Там действительно обретался некий мистер Чарльз Арчер, умиравший от чахотки. С ним поддерживали знакомство трое достопочтенных англичан, которые знали о нем только то, что он – их соотечественник, страдающий тяжелым недугом. Выяснив все эти подробности, я постарался ему представиться, а после его кончины склонил одного из англичан послать – за тремя подписями – преследовавшему меня лондонскому юристу извещение, в котором просто и однозначно констатировалось, что Чарльз Арчер скончался во Флоренции, что они видели его во время последней болезни и присутствовали на его похоронах.
Я сослался на просьбу покойного, семейные обстоятельства которого якобы делали подобное отношение необходимым. Событие пришлось как нельзя более кстати, и просьба моя была исполнена без возражений. Не знаю, каким образом сообщение о смерти попало в газеты, – это не моих рук дело. Называть Арчера свидетелем обвинения, который участвовал в судебном процессе против лорда Дьюнорана, было большим риском – могло последовать опровержение, но этого, впрочем, не случилось. Под документом стояла подпись и сэра Филипа Дрейтона, которая вполне удовлетворила юристов.
Оказавшись в Чейплизоде, я скоро обнаружил, однако, что дьявол со мной еще не расквитался и что мне предстоит, по-видимому, малоприятная работа. Я не подозревал, что Айронз ходит по земле, и он тоже не числил меня в живых. Расставшись, мы никак с ним не соприкасались, и трудно было вообразить, что наши пути вновь сойдутся. И все-таки мы встретились: он узнал меня, а я – его. Айронз – малый пугливый, с причудами.
Он меня боялся и ни разу не пробовал, используя известную ему тайну, выудить из меня деньги. Но мне было не по себе. Я сомневался: что, если после моего отъезда он обо всем разболтает? Я взвесил все соображения и пришел к выводу, что с Айронзом придется, очевидно, как-то поладить, но толкнуть к этому меня могла только крайняя необходимость. Иное дело доктор Стерк – тупой, самонадеянный болван. Лицо его показалось мне знакомым по Ньюмаркету; годы его изменили, однако вскоре выяснилось, что я не ошибся, – это подтвердил и Айронз, подробно рассказавший мне о докторе. Я почувствовал, что Стерк пытается меня раскусить, хотя и безуспешно; нельзя было предвидеть, какой образ действий он изберет; а что именно он видел и насколько хорошо запомнил – оставалось только гадать. Ощущение тоже было не из приятных.
Мне вздумалось жениться. Называть имена нет необходимости. Я полагал, что затруднений – ввиду моего богатства – не встречу. Если бы брак состоялся, я покинул бы Чейплизод.
Но ничего этого не произошло. Всем было бы лучше, если бы мысль об угрозе не запала мне в голову. Такой уж я человек: поставив перед собой цель, не откажусь от нее, пока не попытаюсь достигнуть. Я способен выжидать и, прежде чем нанести удар, наперед продумать, что выигрышней. Но от однажды намеченного я уже не отступаюсь и поэтому продолжал гнуть свое.
