у меня сразу налилось свинцом.
– Уже так плохо?
– Честно говоря, у нас просто сил больше нет на нее смотреть. Жена в таком состоянии… Боюсь, она долго не выдержит.
– Ах так… – Я повесил трубку и сбросил с себя одеяло с такой злобой, что разбудил Хелен. Просыпаться среди ночи – это одно из многих неудобств, на которые обречена жена всякого ветеринара, но обычно я вставал и собирался как можно тише. На этот раз, однако, я одевался, расхаживая по спальне, и бормотал вслух. Конечно, Хелен хотелось узнать, какая произошла катастрофа, но она благоразумно хранила молчание. Наконец я погасил свет и вышел.
Ехать мне было недалеко. Флакстоны поселились в одном из новых особнячков на Бротонском шоссе, примерно в миле от города. Молодые супруги в халатах проводили меня на кухню, и, еще не дойдя до собачьей корзинки в углу, я услышал, как скулит Пенни. Она лежала на груди, а не уютно свернувшись калачиком, и вытягивала шею, видимо испытывая сильную боль. Я подсунул под нее ладонь и приподнял. Она была легче пушинки. Той-пудели и в расцвете сил весят не много, но после стольких дней изнурительной болезни Пенни и правда напоминала комочек грязного тополиного пуха. Ее курчавая коричневая шкурка была выпачкана рвотой и испражнениями.
Миссис Флакстон, против обыкновения, не улыбнулась мне. Я видел, что она с трудом сдерживает слезы.
– Ведь просто из жалости ее надо…
– Да-да… – Я уложил пуделька в корзинку и присел на корточки, с тоской глядя на свидетельство полной своей неудачи. Пенни было всего два года. Ее должна была бы ждать еще целая жизнь игр, беготни, веселого лая. И больна-то она всего-навсего гастроэнтеритом, а я сейчас погашу в ней последнюю искорку жизни. Вот и вся помощь, которую я сумел ей оказать!
С этой горькой мыслью на меня навалилась усталость, объяснявшаяся далеко не только тем, что меня полчаса назад вытащили из постели. Я медленно распрямил спину, окостенело, точно дряхлый старик, и, прежде чем пойти за шприцем, последний раз посмотрел на Пенни. Она опять легла на грудь, вытянув шею и тяжело дыша. Рот у нее полуоткрылся, язык свисал наружу. Постойте!.. Но ведь я уже это видел… То же изнурение… та же поза… боль… шок… Мой сонный мозг постепенно осознавал, что выглядит она совершенно так же, как выглядела в своем темном углу овца мистера Китсона. Да, бесспорно – овца и собака… Но все остальные симптомы были налицо.
– Миссис Флакстон, – сказал я, – разрешите мне усыпить Пенни… Нет-нет, совсем не то, что вы думаете. Я просто наркотизирую ее. Если дать ей передышку от жажды, от рвоты, от напряжения, возможно, природа возьмет свое.
Молодые супруги несколько секунд растерянно смотрели на меня. Первым заговорил муж:
– Не кажется ли вам, мистер Хэрриот, что она достаточно намучилась?
– Конечно, бесспорно… – Я запустил пятерню в свои нечесаные, всклокоченные волосы. – Но ведь ей это лишних страданий не причинит. Она ничего не будет чувствовать.
Они молчали, и я продолжал:
– Мне бы очень хотелось попробовать… Мне пришла в голову одна мысль, и я хотел бы ее проверить…
Они переглянулись, и миссис Флакстон кивнула:
– Ну хорошо. Попробуйте. Но это уже последнее…
И вот – наружу, в холодный ночной воздух, за тем же самым флаконом нембутала. Только доза другая – совсем крохотная для такой маленькой собачки. В постель я вернулся с тем же ощущением, как тогда с овцой: будь что будет, но мучиться она перестала.
На следующее утро Пенни все еще спала, мирно вытянувшись на боку, а когда около четырех часов она начала было просыпаться, я повторил инъекцию.
Как овца, она проспала полных двое суток, а потом, пошатываясь, встав на лапки, не побрела к миске с водой, как делала на протяжении стольких дней, но тихонечко вышла из дому и погуляла в саду.
С этой минуты выздоровление шло, как пишется в историях болезни, без всяких осложнений. Но я предпочту изложить это по-другому: она чудесным образом крепла и набиралась сил, а после, до самого заката своей долгой жизни, ничем никогда не болела.
Мы с Хелен ходили играть в теннис на травяных кортах возле поля для крикета. Туда же ходили и Флакстоны – и всегда приводили с собой Пенни. Я часто наблюдал сквозь сетку, как она играет с другими собаками – а позднее и с быстро подраставшим Флакстоном-младшим, – и только диву давался.
Мне не хотелось бы создавать впечатление, будто я рекомендую общий наркоз как панацею от всех болезней, которыми страдают животные, но я твердо знаю, что искусственный сон имеет спасительные свойства. Теперь, когда в нашем распоряжении есть всевозможные снотворные и транквилизаторы, а я сталкиваюсь с острым гастроэнтеритом у собаки, я прибегаю к некоторым из них в добавление к обычному лечению. Потому что сон прерывает смертоносный изнуряющий замкнутый круг, снимает боль и страх, ему сопутствующие.
И много лет, когда я смотрел, как Пенни носится вокруг и лает, ясноглазая, полная неуемной жизнерадостности, меня вновь охватывало благодарное чувство к овце в темном углу конюшни, где мне открылся этот способ лечения, – и все из-за счастливой случайности.
Пес Сэм, бык Билл и попугайчик Питер Второй
Вот это – подлинный Йоркшир: светлая известняковая стенка опоясывает склон, а по густому вереску вьется изумрудно-зеленая тропа! Я шел, вдыхая душистый ветерок, и меня охватывало знакомо пьянящее ощущение колдовского одиночества среди пустынных холмов, где ничто не двигалось, и бескрайний ковер лиловых цветов и зеленой травы простирался на мили и мили, сливаясь с туманной голубизной небес.
А впрочем, какое же одиночество? Со мной был Сэм, и это меняло все. Хелен украсила мою жизнь многими источниками радости, которых я прежде не знал, и Сэм оказался среди самых замечательных из них. Сэм был бигль. Ее собственный. Мы с ним познакомились, когда ему исполнилось два года, и при нашей первой встрече мне и в голову не могло прийти, что он станет моим верным спутником, моим автомобильным псом и будет из года в год сидеть рядом со мной во время объездов, пока не простится с жизнью в четырнадцать лет. Он был первым из череды любимых собак, чья дружба скрашивала и согревала мои рабочие часы.
Сэм признал меня хозяином с первого взгляда. Казалось, он изучил какое-то «Руководство для преданных псов», потому что всегда был рядом со мной: в автомобиле, упираясь лапами в окно, с любопытством смотрел на дорогу перед нами, лежал, уткнувшись мордой мне в колено, в нашей маленькой комнатке, трусил чуть позади меня, куда бы я ни
