не могу, молодой человек! Говорю же вам, я умру, если с Синди что-нибудь случится! Слышите? Умру! Да как же вы не понимаете!
– Ну разумеется, я понимаю, как она вам дорога, миссис Дурок. Поверьте, я все понимаю!
– Так почему же вы ничего не хотите сделать?
Я стиснул кулаки так, что ногти вонзились в ладони.
– Но я же объяснил вам уже! Инъекция питуитрина вызывает сокращение стенок матки, а потому делать ее можно, только когда начались схватки и шейка матки открылась. Если это потребуется, я введу Синди питуитрин, но, если я сделаю укол сейчас, он может вызвать разрыв матки, стать причиной смерти… – Я умолк, потому что мне почудилось, будто в уголках губ у меня запузырилась пена.
Но по-моему, миссис Дурок вообще меня не слышала. Уронив голову на скрещенные руки, она бормотала:
– Столько времени! Я не вынесу, не вынесу!
И я, пожалуй, не вынесу, мелькнуло у меня в голове. Пузатенькие йоркшир-терьеры врывались в мои сны, и каждое утро я встречал мысленной мольбой: ну пусть, ну пусть эти чертовы щенки уже родились!.. Я протянул руку к Синди, и она нехотя поплелась ко мне. Как ей, верно, опротивел этот чужой, который является каждое утро, тискает ее, тычет в нее пальцами. Испуганно на меня поглядывая, вся дрожа, она покорилась неизбежному.
– Миссис Дурок, – сказал я, – вы абсолютно уверены, что после даты вязки, вами названной, этот кобель больше возле Синди не появлялся?
Она сердито фыркнула:
– Вот вы меня все про это спрашиваете, ну и мне вдруг вспомнилось, что, может, он и прибегал неделю спустя.
– Ну видите! – Я взмахнул рукой. – Была вторая вязка, и, значит, срок у нее завтра.
– Все равно лучше бы вы сегодня с этим кончили, вот как мистер Брумфилд… Только кольнул – и никаких больше забот!
– Но, миссис Дурок…
– И позвольте вам сказать, что моя фамилия не Дурок!
Я ухватился за спинку кресла:
– Не… Дурок?
– Нет.
– А… как?
– Дули, Дули! – Вид у нее был очень мрачный.
– Да-да, конечно… – Я, спотыкаясь, прошел по дорожке к машине и уехал. Не в самом радужном настроении.
На следующее утро из Марстона не позвонили. Мне просто не верилось. Неужели все благополучно кончилось? Но во время объезда на одной из ферм мне сообщили, что меня срочно вызывают в Сиреневый коттедж, и я похолодел. Место было отдаленное, отел очень сложный, и дело шло к четырем, когда я вылез из машины перед калиткой, такой теперь знакомой! Дверь коттеджа была открыта, и я пошел к ней по дорожке, но тут в мою ногу ударил какой-то коричневый снаряд. Синди! Но преображенная Синди – рычащий, лающий комочек ярости. Я попятился, но она впилась зубами в отворот моих брюк и повисла на нем.
Я прыгал на одной ноге, пытаясь стряхнуть ее, но тут взрыв звонкого, почти девичьего смеха заставил меня обернуться.
С порога на меня, все еще прыская от смеха, смотрела миссис Дули.
– Право слово, едва родила, как совсем другой стала. Маленькая, а как их охраняет! Мать, каких поискать! – Она с нежной любовью взирала на собачку, болтающуюся на моей ноге.
– Так, значит, щенки…
– Мне сказали, что вы там еще долго будете, ну я и позвонила мистеру Фарнону. Он тут же приехал, и вот что я вам скажу: сразу сделал Синди укол, про который я вам еще когда говорила! И не успел он за калитку выйти, как щенки один за другим и пошли, и пошли. Семерых принесла. Такие дусеньки.
– Прекрасно, миссис Дули… Великолепно.
Зигфрид, конечно, нащупал щенка в проходе… Тут мне удалось избавиться от Синди, и хозяйка подхватила ее на руки, чтобы я мог пойти на кухню полюбоваться новорожденными.
Щенки, бесспорно, были отличные. Я поднимал крохотные пищащие комочки, а мать рычала на меня из объятий миссис Дули, как изголодавшийся волкодав.
– Они просто прелесть, миссис Дули, – проворковал я.
Она поглядела на меня с сожалением:
– Я же вам с самого начала объяснила, что надо сделать, а вы слушать не хотели. Всего-то и надо было, что один укольчик сделать. Мистер Фарнон ну такой дусик! Прямо как мистер Брумфилд.
Всякому терпению есть предел!
– Но поймите же, миссис Дули, он просто приехал в нужный момент. Если бы я успел…
– Ну-ну, молодой человек, не надо обижаться. Я же вас не виню. Просто кто поопытнее… Вот так мы и учимся. – Она задумчиво вздохнула. – Легонький такой укольчик. Попросите, чтобы мистер Фарнон вам показал, как его делать. Ведь он еще и за калитку не вышел, как…
Я не выдержал. Выпрямившись во весь рост, я произнес ледяным тоном:
– Миссис Дули, сударыня, в последний раз повторяю вам…
– Фу-ты ну-ты! – воскликнула она уничтожающе. – Нечего мне пыль в глаза пускать. Мы без вас прекрасненько обошлись, так что же теперь-то жаловаться! – Ее взгляд налился свинцовой суровостью. – И еще: меня зовут не миссис Дули!
Меня пошатнуло. Мир рушился неизвестно куда.
– Простите, что вы сказали?
– Я сказала, что меня зовут не миссис Дули!
– Не… миссис…
– Нет! – Она протянула в мою сторону левую руку, и, тупо глядя на ее пальцы, я мало-помалу сообразил, что на них нет ни единого кольца. Наверное, то обстоятельство, что наше знакомство с самого начала шло на очень высоких нотах, помешало мне заметить это раньше.
– Нет, – повторила она. – Никакая не миссис, а мисс!
Собаки семьи Диммок
Приемная полным-полна! Но радость от такой приятной неожиданности сразу угасла, когда я вгляделся в ряды голов. Всего только Диммоки.
Познакомился я с Диммоками как-то вечером, когда меня вызвали к собаке, которая попала под машину. Адрес привел меня в старую часть города, и я медленно ехал вдоль ряда обветшалых домишек, высматривая нужный номер, как вдруг дверь впереди распахнулась и на мостовую высыпали трое растрепанных ребятишек и отчаянно замахали мне руками.
– Он тут, мистер! – завопили они хором, едва я вылез из машины, и начали наперебой объяснять: – Бонзо! Его машина стукнула! Мы его домой на руках несли, мистер! – тараторили они.
Они тянули меня за рукава, вцеплялись в пиджак, и уж не знаю, как мне удалось открыть калитку. Когда же я все-таки пошел по дорожке к дому, то поднял глаза и обомлел: все окно изнутри облепили детские мордашки, над которыми махали и стучали по стеклу неугомонные руки.
Едва я переступил порог – дверь вела прямо в жилую комнату, – как на меня налетел живой смерч и утащил в угол, где я увидел своего пациента. Бонзо сидел, выпрямившись, на рваном одеяле – косматый псище неопределенной породы.
