никогда такой зимы не видели, – госпожа Арамона притворно зевнула и поднялась, – вот и заскулили. У меня шнуровка разошлась, посмотри, пожалуйста.
– Сейчас.
Повернувшись к дочери спиной, капитанша уткнулась взглядом в окно. Джоанна каждое утро честно открывала внутренние ставни, но сегодня это явно было лишним. Нет, Луиза ничего не имела против снега, когда тот лежал смирно или лениво кружил в свете фонарей, но кипящее серое варево пугало. И еще пугала моль, вернее, ее отсутствие.
Проклятые серые бабочки в один прекрасный день принялись дохнуть и сдохли все до единой. Замок словно запорошило серым пеплом, и ничего хорошего в этом не было, как и в дворовых псах, которых по случаю ненастья пустили на кухню и в конюшни, а поганцы скреблись в двери и выли, тревожа лошадей.
– Это волки, – объясняли слуги, – подобрались близко к замку и справляют свои свадьбы.
Луиза выходила на двор и слушала – сквозь свист ветра и впрямь прорывался отдаленный вой. Возможно, это были и волки, но четыре свечи в спальне госпожи Арамона и в комнатах Айрис и Селины не гасли ни днем ни ночью. Надорцы терпели: то ли привыкли, то ли сами боялись.
– Мама, – объявила Сэль, – тебе показалось. Все в порядке.
– Ты уверена? – Разумеется, в порядке, Эйвон всегда затягивает на совесть, но дочке нечего смотреть в угол и теребить ожерелье. – Айрис на конюшне?
– Да, она… Мама!
– Успокойся, это что-то свалилось, – быстро сказала капитанша. – Что-то тяжелое… Похоже, на лестнице, там пропасть всякой дряни железной…
Второй удар был легче, третий казался таким же, как и второй. Пол слабо задрожал, но как-то странно, словно по лестницам прокатился чугунный шар, замер и вновь застучал, глухо и сильно. Впору подумать, что внизу пляшут, но кто бы в Надоре посмел веселиться, да еще в час вечерней молитвы? Луиза вышла на середину комнаты и прислушалась. Стук не ослабевал, но и не усиливался. За облезлыми шпалерами что-то с шуршанием осыпа́лось, под крышей трещало, с кресла на пол один за другим падали клубки – алый, розовый, зеленый…
– Сударыня! – влетевшая Джоанна была бы смешной, если б под этот треск и уханье можно было смеяться. – Сударыня… Он там! В Гербовом зале… Там!.. Туда пошло… Наверное… Ой!
– Кто? – Айрис на конюшне с лошадьми, Мирабелла – в церкви, а где Эйвон?
– Он, – выдохнула Джоанна, – он… Невепрь!
– Не вепрь? – переспросила Луиза. – А кто? Баран? Болван? Выходец? Бери четыре свечи и пошли. Селина, сиди здесь.
– Нет! – Дочка опомнилась раньше прислуги, еще бы, она же видела… Дважды – и в Кошоне, и в Багерлее. – Я с тобой… Я умею!
Умеет она! Арнольд едва не разнес дверь, что же может натворить явившийся с того света почти святой? Правда благородный Эгмонт домой не торопится… Или захаживает, просто чужие не знают?
Лестница трещала и скрипела, редкие светильники уныло раскачивались, сзади охала камеристка, на кухне выли. Откуда-то выскочил Эйвон, пристроился рядом. Если Джоанна и догадалась, то не скажет, а остальные? Пол дрожал все сильнее, но идти было можно, так идешь по мосту, на котором пляшут пьяные возчики.
Луиза пошла быстрее, потом побежала. Проклятье, в этом умоленном кубле рябины и той нет, остаются свечи и слова, только бы не спутать!
– Селина, ты… помнишь?
– Да, мама, – заверила на бегу дочь, – да, помню…
Двери в Гербовой зал были распахнуты, словно во время приема. На пороге торчала Айрис в мокром плаще. Только ее здесь и не хватало!
– Не входите!.. – взвыла Джоанна. – Сударыня, не входите!
– Я войду! – Эйвон обнажил шпагу – надо же, пригодилась! – и канул в топающую тьму. Луиза торопливо зажгла свечки, первую выхватила Айри, вторую взяла Селина, третью капитанша сунула служанке:
– Хватит клацать зубами!
– Невепрь, – пробормотала Джоанна, но взяла. Луиза шагнула за порог, и мрак рассеялся, а может, она сама превратилась в кошку. Грохотало, пахло гарью, серый сумрак мешался с пылью, что-то сыпалось с потолка – какое-то сухое крошево. Луиза подняла свечу, золотой язычок не помогал, но и не мешал. Заполнившей Гербовой зал сизой полумгле было все равно, как и тому невидимому, что то ли плясало, то ли просто скакало по отчаянно скрипящим доскам над лежащим ничком Эйвоном. Луиза рванулась вперед, бесполезная свеча погасла, Ларак глухо застонал и встал на четвереньки. Слава Создателю, жив!
Госпожа Арамона хлопнулась на колени рядом с любовником, тот забормотал что-то невнятное и затряс головой. С пистолетным треском лопнула доска, в ноздри, в горло, в глаза набилась застарелая пыль, навернулись слезы, Луиза отчаянно чихнула, зажмурилась и увидела… Нет, это не было выходцем, это вообще не было ничем.
Больше всего оно походило на копну черной свалявшейся шерсти. Черное, бесформенное, мягкое, без головы и без хвоста, но с четырьмя раздвоенными копытцами, алыми, словно натертыми киноварью, оно угрюмо скакало на одном месте, грохая по рассохшейся древесине. Тупые удары разносились по замку, а вообразившая себя барабанщиком тварь и не думала униматься. Луиза затрясла головой и раскрыла глаза. Черная копна пропала, остался грохот и сидящий на полу Эйвон. Из носа у него шла кровь.
– Ураторе Кланние, – зашипело сзади, – те урсти пентони меи нирати…
Капитанша оглянулась и увидела Мирабеллу, воздевшую серые лапы к невидимому потолку.
– О, Деторе, – продолжала требовать герцогиня, – вэаон тенни мэ дени вэати!..
Невепрь, однако, убираться не спешил, нападать, впрочем, тоже, грохал себе и грохал. Эйвон запрокинул голову и шмыгнул носом. Селина тянула вперед свечу, Айрис, вцепившись в руку подруги, глядела вперед остановившимися безумными глазами. Ритмичные стуки сплетались с собачьим воем, как барабан с флейтой, сухим снегом летела труха, зал наполнялся молчащими людьми. Луиза узнавала встрепанных слуг, даже не пытавшегося молиться Маттео, толстую Аурелию, пробравшегося к кузине Реджинальда… Обитатели Надора жались друг к другу, а нечисть продолжала свое дело, начхав и на эсператистскую святость, и на Селину с ее свечкой. Истошно завопила какая-то дура, со стены шмякнулось нечто фамильное, с треском лопнула еще одна доска.
Луиза прикрыла глаза – и косматый прыгун тут же предстал во всей своей красе. Капитанша уперла руки в бока, словно перед ней был покойный Арнольд, и, не открывая глаз, шагнула вперед, заорав прямо в скачущую черную жуть:
– А ну пошла вон, подлая, четыре Скалы тебе на башку! Чтоб тебя четырьмя Ветрами разнесло…
3
Касера кончилась, а потом снова началась. Дьегаррон куда-то делся, но как и когда, Матильда не поняла, хотя генерал мог бы и попрощаться. Сам же говорил, что высочайшая особа остается таковой, даже выйдя замуж за слюнявого красавчика. Кэналлийские генералы, они такие, наговорят комплиментов и в кусты… Ну и пусть проваливает, все равно не шад и не Эсперадор!
– Гица!.. Гица, зайчатина стынет!
– Налей лучше… Ты Бочку промял?
– А как же…
– Дщерь моя, пия зелие, не забывай про
