талый снег сквозь дыру отсутствующего зуба.
— А ты с какой целью интересуешься, малец? — Остановился я рядом с пацаненком.
— Так это, дядь, — выразительно шмыгнул носом мелкий, — наша шобла на районе под Карасем ходит. Он тут у нас король шпаны.
— А ты из беспризорников, выходит? — догадался я, оценив ветхий прикид пацана. — Дань Карасю носите?
— А кабы и так… — Пожал плечами мальчишка, запустив под шапку грязную пятерню и принимаясь ожесточенно чесаться. Вши, не иначе. — Выживать как-то надо, дядь, — вполне по-взрослому ответил он мне. — А если Карасю дань не занесем — так он и попрошайничать на районе не даст. А без этого — только зубы на полку сложить, да и помереть останется!
— И что, много подают? — поинтересовался я.
— Так сердобольных хватает, дядь. И ваще есть и другие варианты… — уклончиво ответил шкет, а я понял, что и воровством эта компания малолеток тоже не брезгует.
Но этих ребят еще можно попытаться спасти, перевоспитать, поставить на путь истинный, пока из не выросли чудовища, подобные Карасю, Композитору или Балабасу, для которых человека замочить — что высморкаться.
— Тебя как зовут, мелкий? — поинтересовался я у мальчишки.
— Так и зовут — Малек, — отозвался беспризорник, деловито уперев руки в боки.
— А я не погоняло спрашивал, — качнул я головой. — Имя у тебя имеется? Нормальное, как у всех советских граждан?
— Да кто его знает, — пожал плечами Малек, — может и было кады. Только я не помню, и братва тоже не в курсах, я к ним не так давно прибился. А до этого с другой кодлой хороводил, взрослой. Но там пахан был двинутый, постоянно меня пиз. ил, вот я от них и нарезал в Ростове…
— Так ты ростовчанин, выходит? И в оккупации был? — О! Еще воспоминание выскочило! Откуда-то же я про оккупацию фрицами Ростова знаю? Может, действительно со временем все вспомнить смогу?
— Не-а, не из Ростова я, дядь — мотнул головой пацан, — а откуда не помню. — Но фрицев видел, не без этого… При них тоже побирался. Некоторые малахольные даже слезу пускали, когда я для них песенку жалостливую пел.
— Песенку? — Удивленно приподнял я одну бровь.
— Ausdem stillen Raume, — тоненько затянул пацанчик по-немецки.
— Aus der ErdeGrund…
Да это же Лили Марлен[1]! — неожиданно узнал я «знакомые» строчки, а пацан продолжал свою немецкую «слезодавилку»:
— Hebt mich wie im Traume
Dein verliebter Mund.
Wenn sich die spten Nebel dreh’n,
Werd' ich bei der Laterne steh’n
Wie einst, Lili Marleen.
Wie einst, Lili Marleen.
А в моей голове сам собой «оформился» перевод последнего куплета этой весьма известной песни:
'Что за наважденье —
Из земли сырой
Губ твоих веленьем
Я встаю живой.
В дымке вечерняя заря,
И я опять у фонаря —
Как встарь, Лили Марлен.
С тобой, Лили Марлен'.
А память продолжала выкидывать фортели — я «вспомнил» даже издевательский вариант англичан на тему «Лили Марлен», написанный так же по-немецки для психологической обработки фрицев в сорок третьем. В переводе он звучал примерно так:
'Может быть, ты погибнешь в России,
Может быть — в Африке,
Где-нибудь ты точно погибнешь —
Этого хочет твой фюрер.
А если мы все же снова увидимся,
Лучше бы нашему фонарю стоять
В другой Германии!
Твоя Лили Марлен'…
Как же много воспоминаний (а вот своих или чужих — это уже другой вопрос) принесла мне всего лишь одна песня, исполненная на немецком языке бездомным пацаном-попрошайкой. И сколько всего мне еще предстоит выудить из темных и бездонных подвалов моей памяти?
— Дядь, а дядь? — Тряхнул меня за рукав Малек. — Тебя чего, тоже на слезу пробило? По-фашистски шпрехать могешь?
— Я-я, натюрлих! — Вылетело из меня на автомате.
А немецким-то я все-таки тоже владею! Хотя, если логически подумать, разведка и диверсионная деятельность в тылу врага, как бы обязывают к знанию языка. Это уже, наверное, чисто мой «багаж знаний», а не тот, другой… Который больше на шизу похож.
— Вижу, тоже шпрехаешь, — довольно улыбнулся пацан. — На фронте наблатыкался?
— Ну, а где же еще, по-твоему? — Потрепал я его по плешивой шапке-ушанке. — А ты, оказывается, настоящий талант, Малек! Вона, как с песней завернул! Теперь понимаю, чем ты из фрицев слезу выдавливал…
— И не только слезу, дядя! — с гордостью ответил Малек. — Еду, шоколадки, а порой даже и рейхсмарки в шапку совали, морды немецкие! Одним словом, при фрицах с голодухи ноги не протянул, и теперь не помру! — вполне оптимистически заявил шкет.
— А может, ну его — такую жизнь? — спросил я пацана. — Давай, я тебя в детский дом отведу. Там и кормят, и одевают. Да и учиться тебе надо, пацан, если плохо кончить не хочешь…
— Да ты сдурел, дядя! — фыркнул Малек. — Какой, нахрен, детдом? Я — птица вольная! Сегодня здесь, а завтра там!
— Ну, как знаешь… Но, если вдруг желание появится, найди меня — помогу.
— Заметано, дядь, — произнес мальчишка. — А сейчас не поможешь чем? Хоть жратвой, хоть денюжкой. А?
— Увы, Малек, сам на мели, — не стал я скрывать. — Никакой даже самой завалящей копеечки в кармане нет.
— У-у-у! — недовольно наморщил нос беспризорник. — А еще меня уму-разуму учишь. Таки где Карась-то, дядя? — Вновь вспомнил пацан с чего начинался наш разговор.
— За Карася своего можешь забыть — не увидишь его больше, — сообщил я мальцу. — Завязать он решил, и вообще из города уехал. Далеко… на севера… И кореша своего с собой прихватил. Абрека.
— Мусора, что ль, их повязали? — По-своему понял мои слова беспризорник.
— Ну, типа того, — уклончиво ответил я.
— Не-е-е, — протянул он, — че-то ты свистишь, дядя! Ни воронка, ни легашей не было!
— Но их ты больше точно не увидишь. Гарантию даю, — заверил я беспризорника. — Убыли они… На вечное поселение…
— Так это… — Вновь почесал нечесаные вихры под шапкой Малек. — Что ли долю в общак седни можно не заносить? Раз собирать некому?
— Можно, — подтвердил я. — Гуляй, рванина!
— Ребя, живем! — обернувшись к кучке таких же малолетник беспризорников, настороженно выглядывающих из-за большой афиши кинотеатра, крикнул Малек. — Карася и Абрека повязали! Ну, всё, дядь, наше вам с кисточкой!
— А ты, Малек, насчет детдома подумай… — произнес я напоследок. — А то профукаешь свою жизнь, как Карась с Абреком!
— Ой, дядь, не учи ученого! — выдал Малек, срываясь с места.
Я с грустью посмотрел ему вслед. Ведь сколько еще таких вот пацанов бродят неприкаянным по просторам нашей необъятной Родины, попрошайничая, воруя, хулиганя, пополняя ряды банд и, в конце концов, попадая за решетку? А то и просто отдавая Богу душу за ни за медный грошик? Но как с этим справиться, я, откровенно сказать, и не представлял вовсе. Я ж не Макаренко[2] какой…
