А Гордон? Меня вдруг словно ошпарило этой мыслью. Кто придет к нему, если что-то случится? Родители его далеко. Брат?.. Вряд ли. И уж, конечно, не явится никто из дружков, обожавших спаивать его и раскручивать на деньги и бросавшихся врассыпную, как только начинали брезжить проблемы. Он один, совсем один наверное. Как и я.
Я вышла на террасу, закурила и, схватив мобильный, написала ему в вотсап: «Как ты?» Ожидая, что он немедленно меня пошлет, напишет в ответ гадость, заблокирует номер. В общем, отреагирует так, как раньше. Но ответа не последовало. Больше того, галочка возле сообщения не окрасилась голубым – значит, он его не прочел.
Ответ не пришел ни через два часа, ни к вечеру. И сообщение по-прежнему оставалось непрочитанным. Изнутри поднялась тревога. Ни в фейсбуке, ни в инстаграмме Гордон не объявлялся уже три дня. Вотсап он, по всей видимости, не проверял. Я нажала вызов и поднесла телефон к уху, ожидая, что на меня сейчас обрушится поток его бессвязной брани. Но в трубке раздался механический голос, сообщивший мне, что аппарат выключен или находится вне зоны действия сети. Что происходит?
В панике я открыла последний его пост в инстаграмме, который уже видела три дня назад. Он там наигрывал что-то на гитаре, и пел. Пел, как всегда, плохо, и вид имел несвежий. И тогда я подумала еще, что, наверное, шмаль ему на этот раз попалась так себе, и зря он безуспешно пытается изображать из себя поющего артиста. И только сейчас, пересмотрев ролик внимательнее, я вдруг расслышала, как глухо, как тяжело и хрипло звучит его голос. Разглядела, как он выглядит: бледное лицо, проступившие синие жилки на висках, темные, страшные подглазья. Да он же болен! Гордон болен!
Что, если он заразился, если смертоносный вирус не пощадил его? Да и с чего бы ему его пощадить? Ведь последние лет двадцать Гордона вел отнюдь не здоровый образ жизни. Его организм подорван постоянными тусовками, алкоголем, наркотиками, бессонными ночами, беспорядочными связями. Если он заразился, рядом с ним сейчас никого. Друзей он растерял, благодаря своему склочному характеру. А никто из готовых облизывать его фанаток теперь, когда он больной и заразный, к нему не придет, в этом я была уверена на сто процентов.
Я снова попыталась отправить сообщение – стукнулась во все сети, где он был зарегистрирован. Конечно же, везде я была заблокирована. В своей параноидальной манере он решил, что я стану досаждать ему, угрожать, строить какие-то козни.
Все это было глупо, отвратительно, подло. И все это не имело никакого значения сейчас, когда ему, вероятно, нужна была помощь, а я не имела возможности достучаться до него.
В новостях я слышала, что в больницах начали проводить экспериментальные процедуры: переливать плазму переболевших людям, находившимся в тяжелом состоянии. Имевшиеся в крови антитела давали больным возможность выздороветь. И теперь меня внезапно осенила мысль: Ведь я уже переболела! У меня имелась и справка о том, что я перенесла заболевание. Что, если моя кровь помогла бы спасти его?
Над улицами разнесся звук вечернего азана: тоскливый, плачущий, гулкий. Он накрыл куполом мою террасу, будто бы призывая смириться, поверить, что выхода нет, закрыть глаза и отдаться вечности. Но это было не в моем характере.
Я метнулась в комнату, быстро оделась, соображая на ходу, как мне пройти через пустынный район ночью одной. Он и в былое время не отличался спокойствием. Теперь же, когда все, кого еще не затронула эпидемия, заперлись по домам, пуститься в путь, через эти разделявшие нас бесконечные три километра, было чистым безумием, самоубийством. Но иного выхода не было.
Я сунула в карман куртки кошелек, мобильный, документы и вышла за дверь. Только бы не нарваться на полицию. Иностранка, русская, осевшая в районе, где, по большому счету, белые люди не живут, я точно вызвала бы у них вопросы.
На улице стелился туман. Густой и белесый, он заволакивал квартал, проползал в щели между домами, цеплялся за края балконов и вывесок. Я замотала нижнюю часть лица шарфом – не потому, что боялась вируса, мне, как переболевшей, он был не страшен, – но, чтобы не попасться в объектив уличной камеры, и тронулась в путь. На главные улицы я выходить не решалась, чтобы не столкнуться с патрулем, а держалась кривых переулков и прочих подобных маршрутов. Как призрачная тень в сгущающихся сумерках скользила от одного обшарпанного здания к другому, перебегала из подворотни в подворотню. Один раз из тумана внезапно выглянули красно-синие всполохи полицейской мигалки: прямо на меня ехала машина, патрулировавшая район. Я метнулась в сторону, присела на корточки, спрятавшись за мусорный бак. Из-под моих ног с недовольным воплем прыснула рыжая кошка с надорванным ухом.
(window.adrunTag = window.adrunTag || []).push({v: 1, el: 'adrun-4-390', c: 4, b: 390})
– Шш, – шепнула я ей. – Не сдавай меня.
Не знаю, понимала ли турецкая кошка по-русски, но она покосилась на меня блестящим зеленым глазом и замолкла, должно быть прочувствовав во мне родственную душу, одиночку, мечущуюся по городу.
Полиция проехала мимо, не заметив меня. Я вылезла из укрытия и пошагала дальше. Шла и думала о том, какая же все-таки я благородная идиотка. Этот человек, Гордон, столько раз оскорблял меня, унижал, предавал; подавал на меня в суд, чтобы я больше никогда не могла вернуться в этот город; распускал отвратительную клевету, пытаясь ославить меня на весь белый свет. И вот я все равно иду к нему. Иду, чтобы обнаружить, что он наверняка совершенно здоров, разве только пьян и обкурен до чертиков… Иду лишь потому, что мне почудилось, будто он болен и беспомощен, а я могу его спасти.
Я свернула в слабо освещенный фонарями переулок в районе Османбея, сделала несколько шагов и дернулась от неожиданности, расслышав поблизости какое-то шипение. Обернувшись, я прищурилась, вглядываясь в сгущающуюся темноту и разглядела у подъезда старинного, двухэтажного здания фигуру. Та, цеплялась за дверь, почти висела на ней, и что-то хрипела.
Медлить было нельзя, и поначалу я отвернулась и снова направилась вперед. Но отчаянный хрип, что прозвучал сзади, был страшен, и выворачивал душу наизнанку. Пришлось развернуться и быстро направиться туда.
– Вам нужна помощь?
Направив на фуру фонарик телефона, я разглядела старика: тощего, сморщенного, с костистым крючковатым носом и провалившимся ртом. Людям старше 65 запрещено было покидать свои жилища. Должно быть, он выполз из своей норы в разваливающемся здании, чтобы попросить о помощи. Едва цепляясь пальцами за дверь подъезда, он пытался мне что-то сказать. Я протянула руку и прикоснулась к его плечу. В ту же минуту он, неизвестно откуда взяв силы, подался вперед, почти повис на мне, ухватился тонкими, узловатыми пальцами за шею и дохнул мне в лицо ужасным запахом нищеты и болезни. От всего его тощего тела разило гибельным жаром. Черные запавшие глаза лихорадочно блестели. Силясь сказать мне что-то, старик зашелся страшным глухим кашлем, сотрясаясь от приступа и по-рыбьи разевая рот, пытаясь глотнуть воздуха.
– Вам надо в больницу. У вас есть кто-нибудь? Близкие, родственники? – спросила я, с трудом подбирая турецкие слова.
Больной не отвечал, только бился в кашле у меня в руках. Ценой невероятных усилий мне удалось опуститься на бетонную ступеньку, уложить его головой к себе на колени. Он не выпускал меня, цеплялся пальцами за куртку.
Я понимала, что самым верным решением было бы бросить его тут и уйти. Скорая в лучшем случае запишет мои данные, в худшем – сразу вызовет полицию. Меня отправят в участок, выпишут штраф. А главное, я так и не смогу помочь Гордону.
– Твою мать! – выругалась я по-русски, в отчаянии глядя на старика, который за меня ухватился. – Твою мать, откуда ты взялся на мою голову?
Кое-как высвободив руку, я достала мобильный и набрала номер скорой.
– Какая у него фамилия? Адрес? – расспрашивал меня врач в защитном желтом костюме, похожий на персонажа какого-нибудь фантастического голливудского фильма.
Его коллеги, в таких же космических одеяниях, грузили старика в машину.
