- Не страшно в ней спать?
Генка быстро взглянул на меня, отвернулся.
- Страшно. Я ведь и не спал почти, так, подремал немного, потом костер палил. Сон какой-то странный привиделся. Все казалось, что упаду, ударюсь головой о камни. Открою глаза - ночь, березы шумят; закрою - опять качаюсь и вот-вот рухну. Часа в четыре не выдержал-развел костер. Как рассвело, к роднику сходил.
- Это куда же?
- Ты мимо него проходил. Тот ручей, через который переброшено толстое бревно, берет начало из ламбы, в нем вода тиной отдает, а следующий чистый, его родник питает.
- Дорофеев тропу показал?
- Нет, сам нашел, нечаянно на нее наткнулся. Да я дальше ручья не ходил.
- Она сокращает путь до станции почти вдвое. Я тебе расскажу, как пройти.
- Так вот почему ты из леса вышел, а я подумал, что ягодные места высматривал.
Чай заварился на удивление душисто. Мы выпили по кружке. Сразу стало легко, звонко, чисто. Голубело высокое небо, зеленела листва, яркая, как в книжке для малышей. В прямизне мачтовых стволов чудился океанский простор. Перекликались снующие в кронах птахи. Только наша изрядно оплешивевшая опушка портила эту красоту. Особенно неприятно было смотреть на большую ель, в корнях которой чья-то непробужденная душа жгла костер.
- Я думаю, Генка, что беззащитность деревьев предполагает совестливое к ним отношение. Послушай, да что с тобой?-Генка сидел бледный, напряженно-притихший.
- Что-то неважно себя чувствую. Ломит всего, простыл наверное. Поеду я, пожалуй, домой. Отлежусь. Ты не собираешься? Сегодня дождь будет. Сильный.
- По радио передали?
- Что они могут сказать? "Местами осадки". А гроза надвигается. Она еще далеко. Но обязательно придет, исхлещет, землю из-под ног выроет.
Он бубнил монотонно, бесцветно, как по книге читал.
- Это у тебя, наверное, от недосыпа. Поезжай-ка, действительно, в город. Может, проводить до станции?
- Не нужно. Дойду.
Он вяло собрался, вскинул рюкзак за спину, долго искал вторую лямку, я помог.
- Позвони, когда вернешься. Что-то голова у меня сегодня тяжелая.
Гена ушел. Я прибрал на бревнышках, закурил и стал прикидывать объем работы на день.
Хорошо было бы проредить осинник, вольно выросший под горкой. Но не просили мои руки топора. Посмеиваясь над собой, решил - переквалифицируюсь в санитары леса. Отнес па обочину дороги все вывернутые пни, поджег их, с граблями прошелся по склону, собирая обрублепные ветки, обломки сухих сучков, бумажки, веревочки, щепки. Когда наши владения стали похожи на уголок образцового парка, сел перекусить.
- Я-то думаю, что это у вас тихо? А он этику-эстетику наводит.
Через дорогу шел Дорофеев.
- Присаживайся, Николай Степанович, чай будем пить.
- Только что отчаялся. Разве что кружечку за компанию.
Дорофеев похекивая и покряхтывая присел.
- Спину досадил,- пояснил он.- Говорил этому обормоту, сыну своему, давай еще кого-нибудь на помощь позовем, а он: "Поднимем, батя". Вот и подняли.
- Что?
- Да бревно же. Помнишь, ель у меня стояла посреди участка? Спилили. Теперь придется тракториста нанимать, не могу пень вытащить. Хороший чай. Откуда воду берешь?
- Генка принес. Родник он нашел. Как раз та тропа, которую вы показали, и пересекает ручеек.
- Следопыт. Я тоже нынче утром туда сходил. Раньше-то лепился. Далеко. Говорят, самая вкусная вода в округе. Остальные ручьи болотом пахнут. Генка-то где?
- Заболел.
- Вот и я что-то тоже сегодня не в форме. Спина не гнется, на душе муторно. Брожу между штабелями бревен, как сирота. Война вспоминается. Товарищи.
- Степаныч, я что, здесь раньше лесопункт был? Уж очень лес ровный, словно все деревья в одно время поднялись.
- Так, так. Гонный лес. Вырублено было все. Потом молодняк пророс, стали деревца друг друга тенить. Вот и вымахали - длинные да тонкие. Когда-то здесь сосен было-море. Рассказывают, лесопункт в передовых ходил. Да только не долгой его слава была. Как свели бор, остатки которого мы добираем, стали рабочие увольняться. Известно, варяги по найму, урвали шальной рубль - и по домам. Да в здешних краях еще чище случай был. Видел у станции грузовик на полянке? Ничей он.
- Как так?
- Лет пять назад приехала сюда бригада шабашников. Подрядились эти мужики просеку под высоковольтную линию рубить. Говорят, денег нам за работу не надо, а разрешите тот лес, который срежем, в наш колхоз отвезти. Ладно, местное начальство согласилось. Двенадцать километров тянули трассу, а как дошли до нашей станции, все бросили - котлопункт, бытовку, машину, на которой лесорубов возили, да только их и видели. Даже лес, ради которого работали, не весь загрузили. А машина та на ходу. Аккумулятор только кто-то снял. Тебе не нужен грузовик? А то возьми.
Постанывая, Дорофеев встал.
- Тракторист сейчас должен подойти. Надо ему показать, как да что.
Я еще посидел немного у хиреющего костерка. Клонило в сон. Сами собой закрывались глаза. Руки были словно водой налиты - не поднять. "Прав Генка - дождь будет". Заставил себя убрать продукты, посуду, инструмент, натянул на крышу времянки полиэтилен, который привез из дому. "Вот он - прогресс. Нансену с товарищем, чтобы накрыть хижину, пришлось с риском для жизни из-за шкур моржей бить". Топчан у Генки был сколочен из осиновых плах. Переложил слежавшийся лапник, лег, мысли об угасшем лесопункте, артели "журавлей", брошенной машине смутно шевелились, как большие рыбины в глубине...
Проснулся я от крика. "Что случилось? Где я?
А, в будке. Кто кричал?" Распахнул скрипучую дверь. В лицо ударил солнечный свет. Сверкал после дождя лес. Я спал часа два. Да спал ли? Словно наяву видел, как до темно-лилового загустела синь неба и со скоростью курьерского промчался ливень, неистовый, словно лось в осенний гоп.
- Что же ты делаешь?!-раздалось где-то рядом.
Я бросился через дорогу. Посреди участка Дорофеева стоял бульдозер. В его кабине прятался напуганный тракторист. Около тяжелой машины - грязный, взбешенный, справедливый - метался Степаныч, пинал литые траки, блестящий нож отвала.
- Я тебя просил пень сковырнуть. А ты дерн снимаешь. По живому режешь. Пошел прочь!
Он еще раз пнул гусеницу и, уставший, сел прямо на землю.
Взревывая и обидчиво пыхая, трактор попятился с участка.
- Дай закурить,- сердито сказал Дорофеев.- Вот ведь паразит какой! Как начал лужайку утюжить, у меня аж сердце оборвалось. Словно кожу он у меня со спины содрал.
Отсыпав Дорофееву папирос, я отправился к своим бревнышкам - посидеть, подумать.
Странно все это было. Степаныч, который не моргнув глазом спилил деревья на участке и перекопал половину его под огород, вдруг пожалел траву. Что случилось?
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
