Отец с ласковой улыбкой легонько подтолкнул дочь к Игорю, который в тревоге почти бежал навстречу подруге детства, а сам, не оглядываясь, ссутулившейся походкой направился в противоположную сторону.
***
Софье Михайловне показалось, что со дня рождения в поведении дочери что-то изменилось: она стала более спокойной, исчезли резкость и агрессивность, она перестала спорить по пустякам. На вопрос матери, откуда у неё бирюзовое украшение, Мирослава коротко ответила: «Подарок папы».
Софья Михайловна не знала, радоваться ей или насторожиться на перемены в характере девушки.
С Нового года Мирослава, ничего не объясняя матери, с обеда и до самого вечера стала куда-то исчезать. Соседка по лестничной площадке Матрёна Яковлевна, которую Софья Михайловна часто приглашала вечерком на чай, как-то в очередное чаёвничание авторитетно заявила:
– Ты, Софьюшка, за дочкой-то приглядела бы – каждый Божий день к ней какой-то парень наведывается.
– Да Игорь это, дружок её с детства. Я знаю его, хороший паренёк.
– То-то и оно, что хороший. Хорошие да ласковые очень быстро в постели оказываются. Девка у тебя видная. При богатой матери-то лакомый кусочек. Хап! Была девка, стала бабой.
– Что вы, Матрёна Яковлевна, мала она ещё для такого, шестнадцать всего исполнилось.
– Ха,«всего»! Самый сок, Софья, самый сок.
Как оказалось, заронила-таки Матрёна зерно сомнения в сердце матери, и однажды, когда в половине одиннадцатого ночи дочь вернулась домой, мать встретила её у порога.
– Ты знаешь, который час?
– Да, мам, автобус задержался, аж ноги чуть к асфальту не примёрзли. А что? Случилось что-то?
– И ты ещё спрашиваешь!? ПОКА ещё ничего не случилось, но может случиться!
– Да что может? Игорь меня до самой двери проводил.
– Вот именно, Игорь! Сегодня – до двери. А завтра?
– А что – завтра?
– А завтра – до кровати! Ты что, действительно наивная или притворяешься?
– Мама! Говори открыто! Что за манера изъясняться намёками? Я достаточно взрослая, чтобы понять тебя.
На Софью Михайловну смотрели потемневшие серые глаза, холодные и упрямые. Мирослава поняла, о чём никак не решалась сказать мать, но терпеливо ждала.
– Случится то, что ты преждевременно принесёшь в подоле! – уже кричала мать!
– А если принесу?
Софья Михайловна в пылу своего гнева не заметила, что дочь снизила голос почти до шёпота, явного признака крайней степени агрессивности.
– Я выгоню тебя из дому!
– Как выгнала папу?..– Мирослава аккуратно повесила пальто на плечики и повернулась к матери. – Чем измеряется твоя любовь, мама? Размерами дохода от твоей парикмахерской? А такие неудачники, как мы с папой, в твою любовь не вписываются?
– Да как ты смеешь!? – Софья Михайловна с крика перешла на визг.
– Ты права, мама, я ничего не смею, я материально ещё слишком завишу от тебя. Но, если ты ждёшь моих извинений, ты их не дождёшься!
Закрывшаяся дверь в комнату Мирославы поставила точку в их разговоре.
***
– Папа, я принесла тебе кусочек мартовского солнца! – с радостным восклицанием влетела в больничную палату Мирослава, но тут же споткнулась, как будто кто бросил ей под ноги огромный булыжник. Кровать, на которой последний месяц лежал отец, была аккуратно заправлена.
– Игорь, – растерянно оглянулась девушка, – а где папа?
Парень стоял, низко опустив голову, стараясь не смотреть подруге в глаза. Он сразу всё понял. В палату вошла нянечка, чтобы забрать из-под кровати утку.
– Нянюшка Оля, ты не знаешь, почему нет папы? Его перевели в другую палату? – Мирослава упорно не желала понимать, что отца больше нет, что она никогда больше не увидит его живым.
– Доченька, разве тебе никто не говорил, что земелюшка притягивает к себе больных раком весной либо осенью? Горемычная ты моя… Ну, иди, иди, тебя доктор ждёт. Игорь, помоги Славушке, помоги, не оставляй её… Видимо, у Петровича, кроме дочери, и не было никого, только о ней и говорил. Идите, Илья Ильич все необходимые документы для похорон вам отдаст.
Нянечка говорила о случившемся спокойно, ласково, привычно. За много лет работы в онкологическом отделении она всякого насмотрелась, и место боли в душе от каждого ухода больного в мир иной заняло лишь сочувствие родственникам.
Заведующий отделением Илья Ильич, худенький, суетливый, поминутно поправляя очки, приготовился к встрече с Мирославой основательно: на случай обморока на столе стоял пузырёк с нашатырём. Он заполнил уже все необходимые справки, когда в кабинет вошла внешне спокойная девушка в сопровождении своего неизменного спутника, такого же спокойного, как и она. Приняв из рук доктора файл с документами, Мирослава тихо спросила:
– Доктор, а куда мне теперь с этими бумагами?
– Если, кроме вас, у него никого из родственников больше нет, я бы посоветовал обратиться к руководителю предприятия, где он работал. Думаю, вам не откажут в помощи. Да, и не забудьте забрать у старшей медицинской сестры больничный лист. Примите мои искренние соболезнования.
– Спасибо, Илья Ильич.
– Ну, что вы, что вы… очень жаль, очень жаль… – Илья Ильич так и не сел на стул, пока дети не вышли в коридор, тихо закрыв за собой дверь кабинета.
– Игорь, – полными слёз глазами девушка смотрела на паренька, – Игорь, а ведь папа обещал мне сегодня что-то рассказать. Он улыбался и говорил, что я не одна в этом мире. Что бы это могло значить? Может, он имел ввиду маму или намекал на тебя?
Слёзы ручьём потекли по щекам Мирославы, она зашмыгала носом. Игорь молча достал из кармана носовой платок, усадил её на стул и крепко прижал к себе, без слов дав понять, что отныне он главный мужчина в её жизни.
***
Получилось всё так, как и предполагал доктор Илья Ильич: заведующий авторемонтной мастерской, где давно работал отец Мирославы, выслушав девушку, посокрушался:
– Жаль. Жаль Ивана Петровича. Хороший был человек, отзывчивый. Да и работник ценный, что уж скрывать. Поможем: и деньгами, и людьми. Ксения Васильевна, – надавил он на кнопочку селекторной связи, – пригласи ко мне нашего общественного босса, пожалуйста… да, прямо сейчас, срочно… Так, детки, – обратился он к сидящим напротив подросткам, – я освобожу от работы на три дня Людмилу Николаевну, она дока в подобных делах, вы уж простите. Она во всём вам поможет – и с оформлением нужных документов, и с финансами, и с похоронным бюро. Опыт у неё в этой сфере большой.
И действительно, Мирославе почти ничем не пришлось заниматься самой. Деятельная и активно-опытная Людмила Николаевна договорилась, с кем надо, заплатила, кому надо, заказала недорогое кафе для поминок, просветила Мирославу в вопросах наследования имущества и денежных сбережений отца.
Накануне похорон, сидя напротив матери за обеденным столом, девушка негромко спросила:
– Мама, ты пойдёшь завтра проводить папу в последний путь?
Жевавшая бутерброд во время вопроса, Софья Михайловна не расслышала предпоследнего слова.
– Он что, собрался куда-то уезжать? Так пусть едет. У меня много запланированных дел на завтра.
– Мама, что для тебя важнее: сказать папе последнее «прости» или твои нескончаемые дела?
– Да почему я должна просить у него прощение? С какой такой стати? – искренне удивилась бывшая жена.
– Ты дура, Софья Михайловна, или ты упорно не желаешь меня слышать? Папа умер!!!
– А я при чём? – по инерции возмутилась мать, но дошедшая до её сознания неприятная новость заставила женщину резко замолчать. – Умер? Зачем умер?
– Умирают не зачем, а от чего. Рак у него был. Папа просил тебе не говорить, чтобы не обременять и не огорчать. Продолжал любить, наверное, – усмехнулась Мирослава. – В общем: похороны завтра в четырнадцать часов. Панихида в автомастерской, папу оттуда повезут на кладбище… Скажи мама, – через паузу спросила дочь, – а в твоём сердце есть хоть кусочек места для меня, или в нём безраздельно царит парикмахерская?
– Салон… – машинально поправила Мирославу Софья Михайловна и вздрогнула от громкого хохота девушки, в одну минуту ставшей непривычно чужой…
***
– Игорь, ну почему так… – пьяно всхлипывала Славка, – почему она меня не любит?.. Почему для меня нет места в её жизни?… А вот папа всегда меня любил… я по его глазам видела… и некому теперь меня любить… Игорь, мне так плохо…
– Ну что ты заладила: любит – не любит? Я тебя люблю, успокойся, пожалуйста.
– И ты меня не любишь, жалеешь только… да, да… не любишь…
– Ты ещё на ромашке погадай… Сказал же – люблю. Давай-ка ложись, тебе уснуть надо. Зачем ты пила так много на поминках? Ты же терпеть не можешь водку… Попробовала? Понравилось?
