В самом городе деревьев не было вовсе — если не считать полудюжины традиционных голубых елей у здания бывшего райкома.
Но самое страшное было в другом: над этим городом никогда не светило солнце.
Небо над городом и районами, прилегающими к нему, затянуто было белесой пеленой, не рассеивающейся никогда. Ни один солнечный луч не мог пробиться сквозь неё, и лишь зимой, в сухие морозные дни, над городом порой всплывало грязно-багровое расплывчатое пятно, освещая землю мутным сумеречным светом. Ничего общего с солнцем оно не имело.
Да и неба как такового, ясного, чистого, голубого неба, о котором пишут в красивых книгах, неба, подёрнутого барашками лёгких облачков, здесь не помнил уже никто. А дети, родившиеся и выросшие в «пятьдесят восьмом», чья жизнь была замкнута в бетонном кольце городских стен, и вовсе не знали о нём. Как не знали они о солнце.
Здесь никогда не дул ветер. Вечно моросил лёгкий холодный дождь, наполняя воздух сырой колючей пылью. Люди, и в особенности дети, страдали от хронических бронхитов, астмы, пневмонии, туберкулёза, страшной аллергии, многие умирали от странных, неведомых болезней, ставивших в тупик местных врачей и заезжих светил медицины.
Игорь не был исключением: целый сонм недугов гнездился в этом тщедушном теле, подтачивая организм, сокращая и без того безрадостные и скучные дни мальчика.
Когда ему было пять лет, он, листая детскую книжку с яркими картинками, впервые наткнулся на изображение солнца.
— Что это, пап? — спросил он, удивлённо тыча пальчиком в круглый оранжевый шар в углу страницы. От шара во все стороны исходили прямые оранжевые стрелы-лучи.
Отец, как всегда занятый своими делами, пробормотал что-то невразумительное и ушёл от ответа. Мама, слышавшая вопрос маленького сына, в тот вечер тихо плакала, запершись на кухне.
На следующий день из дома исчезли все книжки с рисунками солнца. Отец не желал создавать себе лишние проблемы.
Среди взрослых существовало молчаливое соглашение: никогда, ни при каких обстоятельствах не упоминать в разговорах с детьми о солнце, дабы не подвергать их неустойчивую и ещё не сложившуюся психику ненужным потрясениям и стрессам. Солнце было вычеркнуто из их жизни, как были вычеркнуты голубое небо, зелёная трава, пение птиц, летняя гроза, шумный прибой океана, и ещё многое, многое другое. Даже в школе учителя старались избегать запретных тем, а география, природоведение и астрономия сводились к перечислению полезных ископаемых, добываемых в той или иной точке планеты, тщательному вызубриванию законов Кеплера и умению переводить парсеки в световые годы и обратно. О Копернике и Джордано Бруно не упоминалось вовсе: слишком тесно их судьбы связаны были с солнцем.
Нельзя сказать, что родители не любили Игоря, нет, это было не так, просто оба, и отец, и мать занимали ответственные должности в исследовательском центре и целиком, без остатка, отдавали себя работе, суткам пропадая в лаборатории, забывая порой и о сне, и о еде, и о собственном сыне. По мере своих сил и возможностей они заботились о нём, в мечтах своих лелея надежду на то, что когда-нибудь, лет этак через пятнадцать, их единственный сын вырастет и станет известным учёным, которому суждено будет продолжить дело своих родителей. И, вне всяких сомнений, он останется работать в «пятьдесят восьмом». Работать на благо государства и во имя процветания оборонной промышленности. По крайней мере, в этом открытых разногласий у них не было. Впрочем…
Впрочем, в самой глубине души мама Игоря мечтала об иной судьбе для подрастающего сына. Пусть будет кем угодно — учёным, как того хотел отец, артистом, сапожником, барменом в валютной забегаловке (а почему бы и нет?) — лишь бы не в этом проклятом городе. Сердце матери чувствовало: этот город убьёт его. Убьёт наверняка, ещё прежде, чем мальчик встанет на ноги. Как два года назад убил соседскую девочку Машу — ей было тогда десять лет, — с которой Игорь дружил едва ли не с пелёнок.
Но эти крамольные, потаённые мысли она не смела высказывать никому — ни сыну, ни немногим друзьям, ни даже супругу. В первую очередь супругу. Слишком фанатично относился к своей работе отец Игоря. Он бы просто не понял её и посоветовал бы обратиться к психиатру.
В городе был всего один кинотеатр (впрочем, большего и не требовалось), в котором месяцами крутили одни и те же фильмы. Раз в месяц в городском клубе устраивались дискотеки, но и те часто срывались из-за вето, накладываемого городскими властями: нечего, мол, нашей молодёжи трясти задами под ихний заграничный пилёж и скулёж. И тогда в пустом клубе вместо долгожданных дискотек всю ночь напролёт пыхтел и надрывался сводный духовой оркестр, наполняя сонную атмосферу городка бравурными маршами и классикой советского песнепроизводства. Иных развлечений в городе не имелось.
Правда, в каждом доме пылился обязательный телевизор, но ни один из них никогда не включался. Город жил под своего рода экранирующим куполом, и пробиться сквозь него не могла ни одна, даже самая мощная телепередающая станция. Кое-как, с грехом пополам, ещё работали радиоприёмники и допотопные радиолы, но и те больше боролись с радиопомехами, нежели передавали что-нибудь вразумительное и членораздельное.
Игорь рос, предоставленный самому себе. Друзей у него было немного, а с тех пор, как от астмы умерла соседская девочка Маша, его единственная подруга, он вообще перестал знаться со своими сверстниками. Учился он кое-как, подолгу пропускал занятия в школе в связи с бесконечной чередой повторяющихся болезней, редко выходил во двор, чтобы поиграть с другими детьми или покататься на велосипеде, и почти никогда не ходил в кино.
Единственное, чему он отдавал всё своё свободное время — а его у него было более чем достаточно — были книги. Он читал запоем, взахлёб, проглатывал одну книгу за другой, коротал в одиночестве долгие-предолгие вечера. Нет, он не был одинок, с ним вместе, в их двухкомнатной клетушке со всеми удобствами, жили персонажи чудесных произведений: отважные рыцари и прекрасные дамы, сошедшие со страниц романов Вальтера Скотта и Дюма, быстроногие и коварные индейцы, рождённые воображением Фенимора Купера и Майна Рида, герои поэм Шекспира, Гёте, Шиллера. Он читал Достоевского, Пушкина, Сервантеса, Бальзака; «Консуэло» прочитал дважды, а «Хронику Амбера», зачитанную буквально до дыр, целых четыре раза. Он читал всё, что попадалось под руку в городской библиотеке, благо, что библиотека в городе действительно была хорошей. Мальчик жил в вымышленном мире полюбившихся героев, а мысли его, всегда светлые, солнечные, переполненные романтическими грёзами, витали где-то там, в далёких тропических странах, на берегах бурных морей, во дворцах восточных раджей и средневековых замках королей-рыцарей. Там, где светило солнце.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
