Второй герой, в отличие от первого, успел пригладить растрепанную прическу. Введенный в кабинет пристава он, впрочем, повел себя довольно странно: вытянул руки по швам куцых панталон, коротко дернул головой и попытался даже щелкнуть каблуками, однако же у его сандалий, видимо, ранее использовавшихся в театральной постановке в античном стиле, каблуков не было, и выглядело это весьма смешно.
— Извольте садиться, — пристав указал ему рукой на стул. — Что же вы нам скажете, любезный?
— Искренне раскаиваюсь, хочу послужить Его Величеству!
— Вот как? Что ж, это весьма похвально, молодой человек. Что же вы только раньше-то себя так неразумно вели? Дурная компания-с, напились, девицы эти… Да вы садитесь, садитесь. А что же вы стоите-то?
Усевшись, студент заговорил, торопясь:
— Как только к вам попал, сразу решил помочь, — он весь подался вперед. — Это же небывалый случай!
— Вот как? — пристав пожал плечами. — Да, ранее я вас в наших славных стенах не видел. Но что же это вы — пока не попали к нам — не хотели вести себя достойно? Огорчу вас: в выпивших студентах, увы, нет ничего небывалого-с. Все отличие вас от прочих — так это единственно ваш совершенно непристойный вид. Ранее студенты с желтобилетными девицами дезабилье по московским улицам не бегали-с.
— Вы не поняли, я не это хотел сказать…
— А что же?
— Можно мне на бумаге? Я все напишу. Информация особо важная.
— Особо важная? Что ж, вот вам перо и бумага, — пристав придвинул студенту письменный прибор и лист сероватой бумаги, — изложите на бумаге, я не против.
Задержанный потянулся к вставочке с пером, потом замялся…
— Что ж так? Берите, пишите… Или руки дрожат после вчерашнего-то?
— А можно мне карандашом писать?
— Карандашом? Да сколько угодно-с, — пристав открыл ящик стола, вынул карандаш и протянул его студенту. — Пишите карандашом…
Писал студент недолго, хотя и странным образом: дойдя уже до половины своего изложения, он стал исправлять и дописывать буквы в написанном ранее, потом продолжил вновь, время от времени снова вписывая то тут, то там отдельные буквы. Закончив, он старательно подписался и спросил, подняв глаза от бумаги на сидевшего перед ним пристава:
— Число какое ставить?
— Число? Сегодняшнее, какое же еще — двадцатое июня.
— А год?
— Что же вы пили-то, а? И сколько? Вы что, год позабыли-с?
— Ну, как бы… — студент замялся, — как бы забыл, да.
— Одна тысяча восемьсот девяносто девятый.
Студент шумно выдохнул, потер лоб, уставился опять на свой листок, бегая глазами по строчкам.
— Так вы число-то пишете или как?
— Да-да, конечно, — студент быстро вписал на листке бумаги дату и подвинул ее к приставу. — Вот.
Пристав близоруко поднес исписанный лист к глазам и тут же с нескрываемым раздражением бросил его на стол.
— Вы что, издеваться вздумали, а? Вы что написали? Какое «Важно, Его Величеству царю лично!»? Вы в своем уме?
Студент побледнел и сказал нерешительно:
— Это правда очень важно… я там все написал…
— Что вы написали? Что? — пристав опять начал читать, проговаривая вслух: — Так, «…хочу сообщить об особо важном…», «…строительство танков…», «…бомба особой мощности…», — и тут же привстал и, нависнув над столом, спросил, гремя голосом: — Бомбисты, господа студенты? Динамитчики? Танки, — он потыкал пальцем в листок, — что это?
— Машина боевая…
— Знаем мы ваши машинки!
— Я же наоборот, чтобы революции не было…
— Вот как? — пристав протянул к студенту два скрюченных пальца, да так, что тот отшатнулся в испуге. — Взяли окушка за жабры, так не трепыхается? Чтобы революции не было? А раньше что? Чтобы была?
— Да нет же, я же там все написал, — задержанного трясло, по его лицу катились крупные капли пота, — там же все написано…
— Что написано? — пристав перескочил сразу к окончанию бомбистского признания и тут же снова разъярился: — Какое дворянство? Какой миллион рублей?.. Вот что! — он ладонью припечатал бумагу к столу. — Я такого позволять не намерен! Эй, выведите его обратно, поместите отдельно от остальных!..
— Тоже мне, студенты, так их ети… — уже телефонировав в охранное, пристав еще раз пробежался глазами по листку бумаги с бомбистскими показаниями. — Пишет, как половой из кабака на Сухаревке, кто его, дурака, надоумил везде еров наставить, а яти пропил он вчера, что ли, совсем читать невозможно… Тьфу ты, да он точно не протрезвевший еще или одурел с перепугу… Ничего, у Зубатова Сергей Васильича его грамоте-то научат, если он по университетам только бомбам научился…
— Итак, коллеги, каково же ваше мнение по этому интересному случаю?
Приват-доцент Владимир Петрович Сербский огладил ладонью свою бородку и, переведя взгляд от лежащего перед ним бювара с записями на спрашивавшего — профессора Корсакова, ответил не спеша, с уверенностью в каждом своем слове:
— Случай действительно весьма интересный, Сергей Сергеевич. Мы имеем дело с folie a deux[1], однако же это folie a deux вернее определить как Massenpsychose[2]. Подобие конфабуляторных высказываний в этой группе заметно со всей очевидностью. К сожалению, это наводит меня на мысль, что перед нами явление отнюдь не внезапное, что невротические расстройства наших пациентов давние и, к сожалению, глубоко укоренившиеся.
— Да, Владимир Петрович, к сожалению, вы правы. Я полагаю, что данный случай, несомненно, является ничем иным, как полиневритическим психозом. Подобное, как вы знаете, не является явлением редким, однако же в данном случае мы со всей очевидностью наблюдаем, что психическая деструкция вследствие злоупотребления алкоголем у людей, не вошедших еще в зрелый возраст, проявляется скоротечно. Вы помните, что я сразу же обратил ваше внимание на тот факт, что признаки цирроза у наших пациентов еще не успели проявиться. Что же касается конфабуляторных высказываний, то они, действительно, несколько необычны по своему содержанию, однако же, если мы соотнесем их с тем, кем являются наши пациенты, то таковую необычность можно рассматривать не как явление уникальное, а как вариацию явлений, наукой вполне изученных.
— Вы хотите сказать…
— Я хочу сказать, Владимир Петрович, что было бы странным наблюдать у представителей образованной части нашей молодежи, у людей, не просто следящих за прогрессом, но являющихся, по сути, частью этого прогресса, — так вот было бы странным наблюдать у них Massenpsychose в виде обыденных религиозных радений сектантов откуда-нибудь из заволжской глуши. Мы имеем дело с интересной вариацией: полагаю, что сам нынешний прогресс стал для наших пациентов своего рода религией, а вера в наступление нового мира, полностью отличного от мира существующего, вполне подобна вере в наступление Царства Божьего на земле, которого радеющие сектанты ожидают на рубеже веков.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
