оговаривает его и незаслуженно очерняет в глазах потомков.
Д. Н. Овсянико-Куликовский рассуждает так:
«Гениальность есть особый тип умственного труда, а не праздности, и гений — всегда труженик. Пушкин должен был знать это по собственному опыту».
Итак, пункт первый: Пушкин — это гений.
Д. Н. Овсянико-Куликовский пишет:
«Психология гения — Моцарта — построена путем ее противопоставления натуре Сальери, это — антитеза гения и таланта. В основу антитезы положен психологический анализ зависти, омрачившей душу Сальери».
Пункт второй: гениальный Пушкин с изумительным художественным мастерством провел этот психологический анализ.
Для литературоведа очевидно, что психология зависти «омрачает разум и порабощает волю», и от нее — уже один шаг до преступления, и все это «в монологах и репликах Сальери изображено и раскрыто так, что лучшего, более полного изображения и истолкования нельзя и представить себе».
Д. Н. Овсянико-Куликовский, родившийся в 1853 году, то есть через двадцать восемь лет после смерти Антонио Сальери, и, конечно же, не знавший этого удивительного человека, считает возможным утверждать, что все «темное, сложное, лукавое и преступное, что зарождается, растет и копошится в душе Сальери, освещено тихим светом, отраженным от натуры Моцарта, этой воплощенной простоты и бесхитростности, этой души ребенка, души гения, в которой нет и тени мелких чувств, — ни зависти, ни подозрительности, ни злобы, нет даже самомнения, кичливости, тщеславия».
Ниже мы увидим, до какой степени Д. Н. Овсянико-Куликовский был неправ и в отношении Моцарта.
В. Г. Белинский убеждал нас в том, что «в лице Моцарта Пушкин представил тип непосредственной гениальности, которая проявляет себя без усилия, без расчета на успех, нисколько не подозревая своего величия».
Д. Н. Овсянико-Куликовский уточняет:
«Моцарт — bon enfant, «добрый малый», «непосредственная натура», человек, простодушно и наивно живущий, — и со стороны кажется, будто он и творит шутя, между делом и бездельем, не мудрствуя, не «священнодействуя». Он сознает себя «гением», но это сознание не играет большой роли в его внутреннем мире; он как бы едва замечает свою гениальность и не эксплуатирует ее преимуществ».
Впрочем, чуть ниже литературовед все же признает:
«Таков ли был Моцарт в действительности — это уже другой вопрос, за решением которого нужно обратиться к его биографам. Для нас важно лишь то, что таковым задумал и изобразил его Пушкин».
Потрясающая мысль! Таковым его задумал и изобразил Пушкин!
А Сальери?
Ведь его тоже таковым задумал и изобразил Пушкин!
Так, может быть, для того, чтобы установить, таков ли был Сальери в действительности, тоже имело бы смысл обратиться к его биографам?
Вот только настоящих биографий Антонио Сальери нет, и имя этого замечательного человека оказалось словно вычеркнутым из списков людей, достойных того, чтобы писать их биографии.
И все почему?
А все из-за пресловутого «драматического опыта» гениального А. С. Пушкина…
Д. Н. Овсянико-Куликовский пишет, что Сальери — «не гений, а только талант», что он, «за вычетом специальных дарований и того, что называется «призванием», является «обыкновенным смертным», подверженным, как все мы, грешные, гнету больших и малых страстей».
И литературовед, основываясь исключительно на литературных фантазиях Пушкина, выносит приговор:
«Бесстрастность Моцарта, безоблачность его души, его простодушие, беспечность, отсутствие всякой подозрительности и той душевной озабоченности или напряженности, которая вызывается присутствием в душе властной мысли или властного чувства, — все это представляет резкий контраст душевному укладу Сальери, порабощенному сложным и могучим чувством и властною идеею, способною привести человека к помешательству или к преступлению».
Далекий от изучения реальных исторических фактов Д. Н. Овсянико-Куликовский уверен, что «Моцарт стал ему, Сальери, поперек дороги, и все усилия, все труды, вся жизнь его, направленные к одной цели, разбились, свелись на нет в тот момент, когда, казалось, цель уже почти достигнута, и виновником этого крушения славы, столь дорого купленной, является Моцарт, «гуляка праздный», который пришел, увидел и победил, и эта победа досталась ему без всяких усилий и стараний».
У А. С. Пушкина читаем такие слова Сальери:
…Сам скажу — я ныне Завистник. Я завидую; глубоко, Мучительно завидую. — О небо! Где ж правота, когда священный дар, Когда бессмертный гений — не в награду Любви горящей, самоотверженья, Трудов, усердия, молений послан — А озаряет голову безумца, Гуляки праздного?.. О Моцарт, Моцарт!
И у читателей (а их миллионы) возникает впечатление, что Сальери именно таким и был, что это его реальные слова. Что имела место зависть на почве профессионального соперничества. Ничего не знавший о реальном Сальери Д. Н. Овсянико-Куликовский уверен, что это — «чувство по преимуществу «трудовое», «цеховое», и одна из его резких особенностей состоит в том, что его, так сказать, район ограничивается рамками известной профессии: актер завидует актеру, ученый — ученому, беллетрист — беллетристу, ювелир — ювелиру и т. д. Это — норма; случаи же, когда человек завидует вообще чужому успеху, без различия профессий, представляют собою явление анормальное, патологическое: это уже завистники по призванию и по извращению натуры. Сальери, который говорит о себе: «я ныне завистник», не принадлежит к числу этих болезненных натур: он не способен завидовать славе, например, Гете, Шиллера, Канта, Руссо и т. д., он завидует только Моцарту,
