— Кремень.
Да, кремень. Не привыкать же, думаю.
***
Мартин пока не приспособился заваливать работой в удаленке — естественно, только поэтому ему меня и не хватало. То ли дело — в офисе.
Мы будем перестраивать старый бутылочный завод во Фридрихсхайне под «Фрида 21» — жилищный комплекс на семьдесят квартир, и Мартин подключает меня к проектированию.
В районном управлении Фридрихсхайна, известном своей патологической склонностью к сонливому бездействию, выздоровело достаточно народу, и вот по окончании локдауна я приезжаю к ним в стройведомство.
После долгого и нудного слушания меня нагружают многопапочной строительной документацией стеклозавода и мне теперь предстоит все это досконально перелопатить.
Стеклозавод этот — промышленный памятник пред-ГДР-овских времен, и перестраивать его по представлению властей нужно будет «минимально инвазивно». Но мы, по-моему, выиграли тендер не потому, что учли это в нашем проекте — просто запросили недорого.
Выкатываю набитый до отказа кейс в коридор, куда меня не потрудился проводить зануда-чиновник, моложавый, сухонький и вредный, как и положено любому уважающему себя ост-берлинскому чиновнику. Наверно, предки у него работали на этом стеклозаводе, а он посмотрел на меня и не поверил, что такая пигалица, как я, да со своей «весси»-конторой смогу там что-то путное построить. А может, просто неохота ему было старую строительную документацию из архивного подвала поднимать. Короче, рад он от меня избавиться, по-моему.
— Привет, Кати, — здоровается со мной знакомый голос.
Это Миха. Он шагает мне навстречу и, прежде чем успеваю опомниться, целует в правую, затем в левую щеку. По-родственному.
Никакой он мне не родственник. Недавно мне непременно захотелось бы внести это разъяснение, проставить подобно точкам над i. Но сейчас что-то случается: прежде чем эта мысль приходит мне в голову, думаю и ощущаю я совсем другое, успокаивающее и вместе с тем даже бодрящее немного. Бодрящим оказывается резкий, терпкий, пронзительно-свежий запах, в котором ноль сладости — кислота, скорее. Кисловатая горечь и никакого мускуса. Я не сразу понимаю, что это такое, затем до меня доходит: от него пахнет его «спортивной» туалетной водой. Пахнет, как обычно. Вернее, как раньше. Когда-то.
При виде наших с Михой «родственных» лобзаний чиновник вываливает к нам.
А я соображаю, что это все туалетная вода его. Вот сколько я уже его знаю, Миху? Лет сто. И ровно столько времени понадобилось мне, чтобы понять: он мало что меняет в жизни, пусть однажды и сменил меня на другую.
— Здорово, г-н Шлих.
Ишь ты, а чиновник-то с ним совсем по-другому говорит и — кажется мне или и на меня теперь смотрит иначе?
Они включают корона-смолл-ток, из которого исходит, что Миха с ним на короткой ноге.
— Дома насиделись, — распаляется чиновник, — а ведь строить надо. А то застопорилось все из-за короны. Ведь правда, фрау Херрманн?
Чиновник даже подается вперед ко мне, но я не ведусь на столь пошлые подмазывания.
— Да-да, застопори-илось, — говорю нараспев, по-берлински нудновато-в нос и слегка растягивая слова.
Подкаты или же наезды кого бы то ни было — это мне не в первой. Отношусь к такому спокойно, остужаю некоторой нейтральной занудливостью и спокойной прямолинейностью, какой не лишены и все берлинцы. Не унываю, даже если до собеседника доходит не сразу. Не стервожу, но включаю в разговор факты. В итоге любой, сам не замечая, дает втянуть себя в обсуждение этих самых фактов. В итоге итогов никто не помнит, что кто-то из-за чего-то возникал.
— Это ж вы «делаете» стеклозавод? — допытывается у меня Миха.
— Банк г-на Шлиха финансирует проект, — спешит разъяснить чиновник. Мол, г-н Шлих — свой перец, перед ним я могу не ломаться и не шифроваться.
— Мгм, — отвечаю тогда.
Твою мать, как тесен мир. А банкам, как всегда, положены совсем другие плюшки.
— Фрау Херрманн, вы же получили от меня всю документацию?
«Сволочь» — «думаю» чиновнику, одаривая его улыбкой комнатной температуры. «Не будь со мной рядом этого банкира, моего недо-родственника, хрен бы ты так распевал».
— Даже если и не всю… — легонько дотрагиваюсь до своей «тележки», — если завтра объявят новый локдаун, будет чем заняться.
— Только не это, — посмеиваются оба, заметно ежась.
Миха изображает на своем лице живейшую готовность подсобить хоть чем угодно и даже, если надо, лично сгонять в архив за добавочной макулатурой. Я не намерена принимать от него помощи, одеколон одеколоном, но… да ладно — пусть дергается, если это держит его в тонусе.
Не хочу больше тут задерживаться. Формулирую это, как нежелание задерживать Миху, но он увязывается за мной — предлагает помочь с тележкой. Ощущаю, что устала и что, если приму его предложение, затрачу меньше энергии, чем, если откажусь. Кроме того, мне не хочется отказываться.
Миха сажает меня не на такси, а к себе в машину, и мы довольно быстро выбираемся из Фридрихсхайна. Автодорогу я отсюда, правда, знаю плохо, да и район узнаю не сразу. Шарю глазами в ожидании того, что сейчас уткнусь взглядом в Стену, вернее, в Истсайдскую Галерею. Что Истсайдская совсем не по пути, до меня доходит только, когда мы мимо мемориала жертвам Холокоста выезжаем на мерзлый и унылый бульвар.
На Унтер-ден-Линден дворцов сейчас больше, чем людей — или все боятся коронавируса, или тупо работают.
— Как ты? — вырывает меня из раздумья Миха.
Не успеваю ответить — по Унтер-ден-Линден он едет не на Бранденбургские ворота, а потом — на Тиргартен-Зоосад, а сворачивает направо, на Карла Либкнехта.
— Мих, мне ж отвезти документацию надо.
— Не домой разве.
Его вопрос лишен вопросительности, поэтому и я не отвечаю. С какой-то сонливой леностью подмечаю, что он прав — домой всю эту макулатуру везти кажется вдруг куда логичнее. Да мне туда сейчас и больше хочется.
Едем и болтаем о чем попало. Под его участливые комментарии рассказываю, что все-таки переболела пару недель назад. Не назовешь эту болтовню привычной, но и удивительной тоже не назовешь.
Его Лексус — штука самостоятельная, но Миха зачем-то лезет нажать на какую-то кнопку на контрольной панели. С этой панели рука его прямиком, но без излишней торопливости ложится
