в воздухе, листья совсем другие – яркие, блестящие, гладкие, словно покрытые лаком, которые они так любили в детстве засушивать между страниц толстых книг. Вроде бы, это называлось гербарий.
А они вспоминали, и болтали, и смеялись и даже пели что-то дуэтом. И в эти моменты было совсем неважно, что они едят – каждая у себя на завтрак, что одна уже живёт в своем – маленьком, но своем! – домике, а другая – в крошечной пристройке во дворе со свекровью. Что одна тщательно начищает перед выходом свои старенькие туфельки, а у другой – модельная обувь, сшитая золотыми руками Якова Рувимовича – одного из известнейших сапожников города, чье имя было уже гарантией качества. И ей – Лиде-маленькой – он собственноручно снимал мерку, сидя перед ней на низенькой лакированной скамеечке, и спрашивая:
– Мадам хотят с пряжечкой? На каблучке?
И неважно, что коляска у ее дочки была новенькая, маленький экипаж для принцессы, а у подруги – потерявшая цвет и с потертой ручкой. Коляска, в которой выросло уже трое малышей.
Девчушки, которых катали в этих экипажах были тоже совсем разные. У Лиды-маленькой – яркая, щекастая, черноглазая куклёна, вся в локонах и перевязочках. Она редко капризничала и улыбалась миру, довольная всем происходящим вокруг. И одета она была всегда затейливо – огромные капроновые банты, платьица на кокеточках, китайские свитерочки и шапочки с невероятными помпонами. Верно говорят: как корабль назовешь – так он и поплывет. А звали эту розовощекую красотку Жанна. Вот такое экзотическое имя, пахнущее морем, теплым ветром и южным курортом. Достаточно редкое в те годы и привлекающее к себе внимание. Лида-маленькая никогда его не сокращала. Никаких тебе Жанночек, Жаннет и прочих уменьшительно-ласкательных кличек. Только Жанна, с акцентом на удвоенное "ЭНН".
Лида-большая свою дочку назвала незатейливо: Света, а называла ее всякий раз по-разному: и Светик, и Светочка, и Светусик, и Светлана. Это была самая обыкновенная рядовая малышка – пройдешь – не оглянешься. Какие там локоны! Жиденькие светлые прядки, на которых не держался ни один бант. Худенькая, светлоглазая. Ни бровок, ни ресничек. Так, намётки. А главное – она была серьезная и задумчивая – полная противоположность хохотушке Жанне. Лида-маленькая упорно называла ее Ланой, так упорно, что имя это прижилось. Жанна и Лана. Лана и Жанна. Эти девчонки удивительно ладили между собой, копаясь в песочнице, играя в мячик, cтроя башни из кубиков.
Встречались Лиды по-прежнему в парке возле дома, иногда вместе с малышками выбирались в зоопарк или в центр. Сидели в кафе-мороженом, болтали. Удивительно, что не кончались их темы и не было конца их "а ты помнишь?" Но на другой уровень их дружба не переходила – они не упоминали о мужьях, не говорили о свекровях, не ходили друг к другу в гости. Лида-большая, сидя в декрете, научилась вязать, и у Ланы то и дело появлялись обновки – варежки, шарфики, шапочки, беретики, а потом – свитерочки и даже платье. Темно-синее, с голубым воротничком и манжетиками и крошечными пуговичками – грибочками. Перламутровыми и – заметьте! – тоже голубыми. А по подолу – три голубые бабочки – вывязанные из блестящего мулине и пришитые каким-то мудреным швом.
Лида-маленькая вежливо хвалила обновки, не проявляя к ним особого интереса. Ее, "сидящий на продовольствии" муж, имел связи не только в продовольственной сфере и прилежно, как муравей, тащил в дом все, что только можно было тащить: шмотки, книги, мебель, фарфоровые побрякушки, хрусталь. "Дом – полная чаша" – это было про дом Лиды- маленькой. И она была настолько счастлива в этом своем мире, что и не помышляла о чем-то другом. Читая Золя и Мопассана, она радовалась, что жизненные штормы минуют её тихую заводь.
Малышки росли. Лана в год вылезла из коляски и, похоже, навсегда. Она, обутая в резиновые сапожки, любила ходить пешком, безжалостно разбивая на осколки отражения в осенних лужах. Уверенно топала по сухим коричневым листьям и собирала упавшие жёлуди – крупные, гладкие, ещё хранящие тепло прошедшего лета, с рифлеными шляпками. Она по-прежнему, улыбалась не часто и изучала мир сосредоточенно и серьёзно.
Жанна начала ходить поздно, почти в полтора годика. Немного похудела, вытянулась к двум годам, но по- прежнему не разговаривала, реагируя на окружающее открытой улыбкой. Она израсталась – исчезли локоны, обнаружилась проблема в правом глазу: лёгкое, едва заметное косоглазие. Она с недоверием шла на контакт, предпочитая улыбаться на расстоянии. После двух лет заговорила, но как-то осторожно, невнятно, пропуская и слегка коверкая буквы.
– Ничего, – махала рукой Лида-маленькая. Вырастет – выправится. Максимум – возьмём логопеда. А вот в садик надо, – добавляла она озабоченно. – Общение с детьми – это важно.
Они пошли в один садик и в одну группу – Жанна и Лана. Весной, когда обеим исполнилось по 2,5 годика. И здесь стало окончательно понятно, кто ведомый в их связке. Лана верховодила однозначно – не давала в обиду, защищала, отталкивая мальчишек, да, и девчонкам от нее доставалось. Очень скоро никому в голову не приходило обидеть Жанну – рыхлую, медлительную, так как все понимали – где-то рядом всегда окажется Лана, а она уж точно спуску не даст.
Лана тоже израсталась – из невнятной неулыбчивой малышки со светлыми глазами неопределенного цвета и неопрятными прядками на голове, она к пяти годам превратилась в голубоглазую красотку с гладкими пшеничными волосами до плеч, правильными чертами лица , тонкими, словно нарисованными бровями, и длинными неожиданно тёмными ресницами.
На новогодних утренниках ей три года подряд доставалась роль Снегурочки, ну просто не было в группе девочки, которая могла бы это оспорить. Жанна довольствовалась ролью Снежинки, хотя и с Снежинка из нее была…так себе. Но ведь не наряжать девочку в зайчика или медведя?
К старшей группе детсада всем было очевидно, что быть приближенной к Лане, а тем более дружить с ней – это честь, которую надо заслужить. И только Жанне не надо было ничего заслуживать – они по-прежнему были неразлучны – эти две, такие разные, девочки.
– Мы с Тамарой ходим парой, – улыбалась воспитательница, радуясь, что этой недотёпе Жанне досталась такая подружка.
Так – парой, за ручку – они пришли в первый класс и сели за одну парту – вторую слева. В восемь часов Лана заходила за подружкой, и они вместе спешили в школу, которая была совсем близко: после аптеки и гастронома ещё метров шестьдесят и за углом. Приходили первыми, чтобы успеть выбрать из тяжёлого деревянного ящика правильную чернильницу с чернилами густого фиолетового цвета, которыми так приятно было писать палочки в прописях: нажим – волосяная, нажим – волосяная. Пальцы были перепачканы, но
