все время плясали кровавые мальчики (или девочки – ведь это неважно, кто у тебя родится!). А папа и вовсе перешел в активное наступление и стал предлагать ее как невесту буквально на улице – например, разговорившись на автобусной остановке с незнакомой женщиной, у которой очень удачно оказывался неженатый сын. Что уж говорить о знакомых (и даже незнакомых), которые при слове «не замужем» становились как-то особенно участливы, как будто узнавали о каком-то тайном тяжелом недуге.
Варвара ожесточилась. От былого ощущения прозрачной свободы не осталось и следа. Вдыхать густой воздух, кишащий упреками и лицемерным сочувствием становилось все труднее.
И отношения с Константином как раз оказались на нужной стадии. Она решила, что этого достаточно, и стала настаивать на совместной жизни.
А он неожиданно стал сопротивляться. То есть не то чтобы неожиданно (все кругом говорили, что даже при наличии множества кавалеров выйти замуж – это еще надо постараться), но Варя, уверенная в своих женских чарах, почему-то не ожидала получить отпор. Настолько не ожидала, что как будто с разбегу напоролась грудиной на торчащую из стены металлическую трубу (как в детстве, когда играла в салочки и не глядя вперед неслась от своего преследователя). И под воздействием этой резкой боли, которая со временем, конечно, потеряла свою остроту, но закапсулировалась и осталась, как хроническая болезнь, Варя постепенно, сама не того заметив, поверила, что, как и все, действительно хочет замуж.
Константин, для которого такой поворот в отношениях сначала показался странным, к тому времени все-таки привык к этой мысли и переехал к ней жить, но все с самого первого дня стало развиваться неправильно. Как растение, которое на этапе самого нежного ростка случайно чем-то придавили, дает в стебле уродливый изгиб и потом уже не может выправиться, так и их совместная жизнь после удара той трубы получалась кривой и неприглядной.
При этом Варя стала замечать, что мысли об официальном браке стали для нее навязчивой идеей. Фобия превратилась в антифобию. Загс, ресторан, платье, кольца, гости и шампанское крутились в ее мозгу, сменяя друг друга, так плотно заслоняя все остальное, что она просто не могла разглядеть, что Костя – это существо с другой планеты. Он говорит на незнакомом языке. Все фразы, вроде как, состоят из русских слов, правильно согласованных друг с другом, однако смысл их был непонятен. А Костя любил поговорить! Его обжигающая громогласность, его доминирующее присутствие в доме всем его большим телом, высоким и широкоплечим, его вкусы в еде, но главное – непостижимые, какие-то отвлеченные интересы стали тяготить Варю. Однако она по-прежнему упрямо и мстительно ждала от него официального предложения и злилась на его наивное непонимание очевидной, как ей казалось, причины ее нарастающего раздражения. Правда, сама об этом не заговаривала: опасалась снова нарваться на отказ.
Они стали ссориться, и Варя будто бы видела эти ссоры со стороны: вот женщина выкрикивает какие-то сложносочиненные обвинения, и мужчина тоже орет, но его реплики по сути своей, смыслу, содержанию не являются ответом на ее претензии, а представляют собой непонятный ей набор слов, нанизанных на нитку русской грамматики. Костя не понимал, в чем она его обвиняет, а Варя не понимала, почему он так странно реагирует на ее обвинения. И оба они страдали, оставаясь одинокими в этой несросшейся паре.
И вдруг, как-то раз уходя на работу, Костя подошел к ней для уже дежурного поцелуя и произнес прямо в солнечное сплетение:
– Варь, ну хочешь, давай в загс пойдем?
При желании можно было бы считать, что предложение прозвучало. Но то ли его пренебрежительная форма, то ли внезапность нападения заставили Варю вздрогнуть. Загс, ресторан, платье, кольца, гости и шампанское в одно мгновение пронеслись у нее перед глазами и, наконец, завершили свой круговорот. На горизонте Вариного рассудка забрезжил рассвет осознания. Что будет потом, после свадьбы?
После своих мимоходом брошенных слов Константин ушел, оставив Варю наедине с ее проснувшимся ужасом. С этого дня она стала бояться, что он повторит свой вопрос, вернется к этой теме, заставит ее ответить. Она начала его избегать, наезжая в гости ко всем своим многочисленным подругам. К тому времени почти все они успели обзавестись детьми, которых – какая удача! – постоянно было не с кем оставить. И эти маленькие существа, которые вызывали всеобщее умиление, издавали звуки неандертальцев, не хотели никому подчиняться (да их никто и не заставлял – настала эра детской свободы!), приятно пахли ванилью и неприятно кисловатой отрыжкой, у которых была нежная кожа и мягкое легкое тельце, но при этом какая-то нечеловеческая, потусторонняя сила в желаниях и нежеланиях, окончательно погасили в ней огонь материнского инстинкта. Пересидев с детьми всех своих подруг, Варвара сделала себе прививку от материнства.
Однажды, лежа ночью без сна рядом с крепко спящим Костей, равномерно вдыхающим во сне ее жизнь, ее молодость, ее время, она встала с кровати и подошла к окну. Там, на улице, было темно и бездонно, и в ее голове вдруг будто сместились какие-то тектонические плиты. «Все так просто! – подумалось ей так ясно, что это было похоже на голос из той самой бесконечной темноты за окном. – Если вам плохо вместе, значит, вам нужно разойтись». И фобия отступила.
Костя, скорее всего, по инерции совместного проживания немного погоревал над ее предложением расстаться, но в результате, как ей показалось, тоже испытал облегчение. Он переехал обратно к родителям, еще какое-то время они неизвестно зачем созванивались, что только убеждало их в категорическом взаимонепонимании, но в конце концов их общение и вовсе сошло на нет.
С тех пор Варвара уже не тайно и как бы постыдно боялась замужества, а просто откровенно его не хотела. И еще она перестала притворяться, что любит детей.
Жизнь снова стала свободной, разнообразной и наполненной, как большая равнинная река.
Варвара не то чтобы отличалась, что называется, симметричной красотой в ее классическом понимании, но обладала выразительной внешностью. Почти девичья хрупкость делала ее в глазах мужчин беззащитной и даже беспомощной. Один из них как-то раз объяснил: «Это такое чувство, как будто держишь в руке маленькую птичку. Она дрожит и вырывается, и ты почти не ощущаешь ее плоти. Но ты все же чувствуешь жар ее маленького тела, которое хочется сжать покрепче, чтобы наконец нащупать каждую косточку, покрытую нежной мякотью. И боишься ненароком раздавить, сломать, сделать больно – и от этого еще слаще держать ее в руке, не выпуская на волю».
В общем, недостатка в мужчинах Варвара не испытывала. Правда, она
