Читаем без скачивания Канарский вариант - Андрей Молчанов

Да, крыши здесь, судя по всему, были без надобности - дождей на острове вряд ли выпадало более одного-двух в год.

Безжизненный, иссушенный камень выветрившихся скал вселял отчаяние, и внезапно его посетила мысль о том, что, может быть, он умер и находится сейчас в ином мире, вступив на путь неведомых скитаний, и мысль эта показалась не такой уж безумной, ибо расстилавшийся перед ним дикий пейзаж был явно неземным, не укладывающимся ни в какие представления о возможности его существования здесь, на планете Земля, и только усилием воли и логики он сумел подавить заполоняющую его сознание истерику.

Дорога вывела его на небольшую площадку с отвесно высившимся над головой уступом скалы.

Он повалился на бок, переводя дыхание. И - замер, оцепенело-очарованный.

Словно толчком крови в испуганно обмершее сердце, раскрылась вдруг истина всей невероятной прелести простиравшихся вокруг пологих склонов - вечного камня океанских глубин, некогда вздыбившегося из вод и простертого ныне под гулким и бесконечным небом - царствующим и торжествующим. Под небом, будто хранящим в себе тайну творения. Суши из воды.

Он никогда и нигде не видел такого неба. В нем словно сошлись космические стихии, наполнив его глубь древней, неподвластной человеческому рассудку сущностью.

Оглушенный тишиной и красотой, он всматривался в пологие вулканические склоны, сглаженные миллионами пронесшихся над ними лет, словно витавших в пространстве первобытной массы света и воздуха, чей ошеломляющий простор вновь поселил в нем ощущение посмертия, иного измерения, неведомого октанта вселенной…

И вдруг, словно бы из ниоткуда, на краю обрыва возник черный поджарый ворон. Сел неподалеку, ничуть не боясь человека, пристально и немигающе глядя на него.

Он снял легкую форменную куртку из суровой матросской нанки, обнаружив в ней ломоть подразмокшего походного хлеба, завернутого в фольгу. Протянул ладонь с влажным крошевом птице.

Спокойно и даже с достоинством приблизившись к нему, ворон принялся этот сухарь склевывать.

Так они и сидели.

Серые горы, перекатывающиеся под ветром комья пепельной травы аулаги, похожей на грязную вату, силуэты диких коз вдалеке и небо - какого нигде нет на земле.

Он выжил.

ИГОРЬ ВОЛОДИН

Московская зима - это сволочь!

Ее темный, настырный диктат в последнее время я начал воспринимать как домогательства нагло вторгнувшегося в мою жизнь рэкетира, способного вызвать лишь глухую и справедливую ненависть. Впрочем, российским гражданам не везет во всем: начиная от правителей, кончая климатом. Но если от вельможных происков можно как-то увернуться, то куда деться от этой всепроникающей гадины-зимы с ее грязным снегом, черной морозной жижей, летящей из-под колес замызганных автомобилей и взвесью заполняющей пространство, и общим унылым фоном однообразных коробок-домов на голых пустырях под бесцветным, как бы несуществующим небом, за которым и при желании трудно угадать космос.

Вероятно, виной подобного ощущения города, в котором я родился и прожил более тридцати лет, стал неизбежный возрастной скептицизм, а может, объехав за постперестроечное десятилетие едва ли не полмира, я уже бессознательно противился тому, что ранее воспринималось как естественная и вполне приемлемая данность бытия.

Но как бы там ни было, а на сей момент угнетала меня московская зима-грязнуля - бесконечная, нудная; давила свинцовым прессом серой своей безысходности, и жаждалось соскользнуть куда-нибудь вниз по глобусу - к теплой океанской водичке, пальмам и столь неодинаково светящему жителям планеты солнышку. Собственно, светит-то оно всем, но не всем везет под ним загорать.

Однако мечтать можно разно и всяко, а в реальности - ближайшие три месяца надлежало сидеть мне в городе-герое безвылазно, протирая штаны на уютном, впрочем, кожаном креслице в офисе американской компании «Соломон трэйдинг» - посреднической конторке, возглавляемой моим одноименным боссом Соломоном Спектором, активно паразитирующим на российском, а ранее - на советском рынке по направлениям самым разнообразным и порою непредсказуемым.

Соломон - представительный, двухметрового роста мужик, сама вальяжность и обаяние, походил скорее на англосакса, чем на еврея: голубые глаза, светлые реденькие волосы, крупные, однако правильные черта лица. В общении шеф олицетворял собой интеллигентность, покладистость и предупредительность, очаровывая любого собеседника, и сия участь поначалу не минула и меня, но позднее, потеревшись с ним бок о бок в повседневной работе, открыл я основные черты его характера, присущие, кстати, большинству янки: холодный расчет, абсолютное отсутствие глубоких духовных переживаний, иначе именуемых рефлексиями, и - всепоглощающая устремленность к приумножению уже имеющейся денежной массы.

Соломона интересовал исключительно доллар. Все остальное, в том числе рауты, приглашения в гости и прием гостей у себя, походы на культмероприятия и в кабаки, преследовало если не явную, то подспудную цель выйти на нужных людей и - заработать, заработать, заработать!

Помню, однажды, когда синусоида нашей коммерческой активности начала плавно скатываться к точке замерзания, я, вопросив шефа, отчего у него столь удрученный вид, получил ответ на судорожном выдохе, через отчетливый, как при запоре, скрежет зубовный:

– Очень хочется денег, Гарри! Очень!

Мне, вероятно дураку-идеалисту, подумалось тогда, что у шефа финансовая мания: ну ведь и в самом деле - оправданны ли подобные страдания, когда по банкам европейских стран упрятаны от налоговой службы США восемь миллионов долларов; когда есть вилла в Нью-Джерси и яхта в Майами, а расходы на жизнь некурящего, непьющего и к тому же разведенного джентльмена, чей взрослый сын работал на приличной должности в компании «Крайслер», - эти расходы, по моим наблюдениям, мало чем отличались от среднестатистических американских.

Повторно жениться Соломон принципиально не желал, полагая, что жена - это дорого; в ресторан ходил только с перспективными клиентами, относя расходы на их угощение в минусовой баланс дивидендов, а сам же пробавлялся в повседневности дешевыми гамбургерами; зарплату выплачивал мне хотя и аккуратно, но каждый раз с такой трагической миной, что я поневоле чувствовал себя бессовестным грабителем нищего инвалида.

Впрочем, все это жлобство постепенно мне начало приедаться; к тому же безудержные общественные перемены заставляли пересмотреть как свой статус, возможности и перспективы, так и аналогичные категории, отнесенные уже к личности работодателя.

В середине восьмидесятых, по началу перестройки, я вышел из зоны, где отбывал срочок за незаконные валютные операции - то бишь за продажу малохудожественного полотна и получению за него трехсот долларов, - и оказался в затхлой комнатенке одной из обочинных московских коммуналок, милостиво отведенных мне супругой от первого и последнего до сей поры брака.

В течение моего вынужденного отсутствия супруга ловко разменяла нашу прошлую трехкомнатную квартиру на двухкомнатную и ту конуру, где благодаря ее жилищно-обменным манипуляциям я очутился.

Соломон, превосходно мне известный по прошлым временам и общим знакомым, при нашей случайной встрече сделал внезапное предложение: мол, готов взять тебя на работу с зарплатой в двести долларов, благо язык ты знаешь, окончил иняз и вообще на роль адъютанта-»шестерки» и прислуги за все вполне сгодишься. Я, пребывавший во взвешенном финансово-социальном положении, от предложения не отказался и влился таким образом в коллектив «Соломон трэйдинг», состоящий, впрочем, из двух человек - меня и босса.

Тогда компания еще прочно держалась на плаву, поставляя оборудование в СССР согласно госзаказам, и схема Соломоновых злодеяний была проста, как первородный грех: ответственным чиновникам раздавались подачки и приглашения посетить фирмы-изготовители, а чиновники, в свою очередь, бестрепетно пересылали казенную валюту на указанные Соломоном счета.

Кроме того, наш офис, располагавшийся в престижном Центре международной торговли, время от времени посещали дяди явно комитетской принадлежности, и не знаю уж за что, но оказывали они господину Спектору покровительство в его посреднических махинациях, благодаря чему греб тогда шеф шестизначные суммы, полагая, видимо, что так оно будет всегда. Ну а я варил кофе, исполнял функции переводчика, убирал помещение, сидел на телефоне и бегал за жратвой и выпивкой по магазинам - престижно-валютным и убого-отечественным.

Соломон в ту пору челноком сновал между Союзом и Штатами, и в его отсутствие мне вменялось в обязанность контролировать текущие дела, а дела тогда были - ой какие!

Шеф работал по-крупному, поставляя оборудование для нефтедобычи и газопроводов, деревообрабатывающие станки; сотнями тонн перепродавал российское сырье, и от сумм, проставленных в его контрактах, иной раз я впадал в транс беспомощного патриота, на глазах которого иноземцы-захватчики устраивают конюшни в церквах Кремля.