кратким сообщением второго секретаря обкома о ходе уборки сахарной свёклы. Это заняло всего две, три минуты. Второй дольше собирался и выходил к трибуне. Да так и остался около неё. Первый, после краткого сообщения второго, попросил его не уходить от трибуны и стать третейским судьёй. «Родной отец» достал «телегу» и стал её зачитывать. На каждом чудачестве, указанном в тексте, он останавливался, поднимал с места действующее лицо, участвовавшее в оном чудачестве, и спрашивал: «Что, это действительно так было?» Ну, какой же дурак будет рубить сук, на котором сидит. Действующее лицо от неожиданности уподоблялось варёному раку, невразумительно пожимало плечами, сконфуженно разводило руками, не выронив ни слова, садилось. Только один директор завода, что измерял ботинками лужу, был прямолинеен:
–Да это бред сивой кобылы! Хотел бы я взглянуть в бесстыжие глаза автору этого пасквиля.
Всё произошло так неожиданно для Второго (подозрительно быстро вернулась «телега», хотя «свои люди» обещали передать её прямо в руки Генсеку), что он был ошеломлён, смят и сломлен. Бедняга пытался не подавать вида, но тонкая струйка меж его туфель, извиваясь, неумолимо наполнила довольно приличную лужу.
Вот такие были у нас «родные отцы». Когда я заявил в военкомате о своём желании идти служить в армию, полковник Сухорев доложил об этом «отцу». Тот был не в духе и послал военкома подальше, что в какой – то степени обрадовало его. Дело в том, что на действительную службу призывался сорок третий год. Мужиков – то не было в сорок третьем. От кого бабам рожать? Подчинённые Сухарева скребли по всем сусекам, инвалидов, подслеповатых. На плоскостопие иже с ним подобные изъяны, смотрели сквозь пальцы. Всех под гребёнку! А тут я здоровый бык (по словам того же военкома) среди бабских юбок буду жать на перламутровые клавиши. (Эти милые моему сердцу кнопочки, будут основным оружием на моей действительной службе). Но об этом плотом.
Я так и не сказал правду военкому Сухареву. Слукавил. Тому была причина. Вот она, правда. Я представил себе, что рано или поздно мне всё равно придётся идти в армию, и как я буду выглядеть в рядах бойцов. «Старик» (по армейским меркам) двадцати семи восьми лет среди желторотых двадцатилетних. Сдюжу ли трёх, пятикилометровые марш броски, изнурительную строевую подготовку. В свои двадцать три я ещё могу с любым потягаться. Вот в таком настроении я пришёл в хор и объявил о своих намерениях, пригласив на проводы всех желающих. Пришли все, вернее приехали на нашем автобусе около шестидесяти человек. Два дня гудели, а вернее сказать пели, ибо хоровиков мёдом не корми (а тем более водкой), но дай попеть. Многие тогда потеряли голоса, охрипли, и долго потом приходили в себя. Утром второго дня, я уехал на призывной пункт, остальные продолжали «провожать» меня.
Порою кажется, что ты сам себе хозяин и волен выбирать свой жизненный путь. Но это только кажется. В этом я вскоре убедился на личном примере. На призывном пункте меня определили служить в Саратове. Двадцать молодых людей в душном зале на нарах ждали отправки в Саратов. Я примкнул к ним двадцать первым. Тут в середине дня объявился «покупатель» (так звали тех, кто приезжал из частей на призывной пункт набирать новобранцев), крикливый старшина с планшетом на длинном ремешке. Он хромал на левую ногу, и планшет вынужден был громко хлопать его по бедру при каждом приседании. Этот «покупатель» открывал каждую дверь призывного пункта и начинал ругаться:
–Ну, что это такое!? Ни одного нормального не дали. Одни инвалиды. Что я с ними буду делать.
Кто-то на нарах шепнул, что этот старшина из соседнего областного центра. Вышедший из одного кабинета лысый мужчина в белом халате (очевидно начальник призывного пункта), протирая очки полой халата, сказал:
–Ну, вот они все на виду. Кого я тебе дам? – спросил он старшину и тут же обратился к нам. – Есть среди вас здоровые.
Меня ветром сдуло с нар. Какая – то невидимая сила руководила мной тогда. Долго я потом вспоминал, почему так получилось, и не мог найти вразумительного ответа.
–Здоровый как бык, – отчеканил я, вспомнив слова военкома.
–Забирай, – коротко буркнул мужчина в халате, – Не забудь документы на него переоформить.
Следующим утром я уже был в спортивном зале воинской части, где на матах сидели и лежали много таких же, как мы в ожидании своей участи. Сквозь широкие окна спортзала, обтянутые капроновой сеткой, хорошо было видно, как рота за ротой после марша по плацу, заруливала в полуподвал, где, как узнали мы позже, находилась столовая. Солдаты заходили, чуть ли не строем, а поев, выходили вразвалочку, засунув пилотку под ремень. Большинство шли в курилку. Несколько солдат зашли к нам в спортзал. Это своего рода «покупатели» от рот. Они спрашивали, нет ли среди нас спортсменов. Тут зашли солдат и сверхсрочник. Солдат спичкой ковырялся в зубах, сверхсрочник громко ему рассказывал:
–Звоню по телефону, а в трубке какой-то хрип и я ничего не понимаю. Кричу «алло, алло», а в трубке хрип. Потом, наконец, заговорила женщина, жена Чулкова, она танцовщица. Объяснила хрип в трубке. Оказывается, они два дня напролёт гудели, провожая в армию какого-то Z, – и сверхсрочник называл мою фамилию. Сердце у меня затрепетало, как заячий хвост. В чужом городе, в воинской части вдруг прозвучала фамилия нашего хорместера и моя собственная. Тут сверхсрочник обратился к новобранцам:
–Музыканты есть? – я поднялся с мата, пошёл им навстречу. Назвавшись, поинтересовался:
–Сильно охрип Петр Андреевич? Как же он будет теперь проводить репетиции.
Солдат и особенно сверхсрочник остолбенели. Оказывается, они были закадычными друзьями с хормейстером Чулковым.
–Да ты знаешь, – наконец выдавил из себя сверхсрочник, – я ему сейчас позвоню и скажу, что ты в моей части, он вообще потеряет дар речи.
Вот таким образом, судьба мне преподнесла ещё одного «отца родного». Теперь уже в армии. Не будь его, мне пришлось бы не сладко. Нам, поскрёбышам военкомата, предстояло пройти курс молодого бойца. Был конец ноября, а шестого или седьмого декабря принимать присягу. Неделю, как шахтёры в забое, упирались и ногами, и рогами, – нужно было навёрстывать упущенное. «Отца родного» до присяги я ни разу не видел. От «старичков» узнал, что это начальник клуба Слуцкий, а солдат срочник, что был с ним в спортзале, Бархатов – солист областной филармонии. Он появлялся в части только пообедать, иногда торчал на репетициях. Служба у него, скажу вам, разлюли малина, да и у меня, как я понял после присяги, хуже не будет.
Во время присяги я стоял на плацу в строю и увидел Слуцкого на проходной. Дальнейшее я воспринял как сон. Из
