Студенты смотрели на свой Евровиль с любовью. Под ними медленно плыли в обратном направлении сады, стадионы, небольшие искусственные озера, левитолекционные площадки - все это размещалось на крышах гигантских зданий, по сравнению с которыми древние небоскребы выглядели бы пигмеями. Крыши соединялись мостами и дорогами. Кое-где они были превращены в огороды и поля пшеницы: человечество заполнило своими домами всю поверхность планеты и поэтому было вынуждено производить большую часть естественной пищи над землей, а всю индустрию поместить под землю.
В проходах между зданиями виднелись улицы. Они были на такой глубине, что никогда не увидели бы солнца, если бы не сложная система громадных зеркал, которые перенаправляли свет вниз. Наземные улицы были предназначены для пешеходов, но почти не использовались. Правда и пешеходов, как таковых, не существовало, потому что эти улицы представляли собой тоже систему вечно движущихся тротуаров и эскалаторов, и люди просто неслись по ним без всяких усилий, лишь временами сменялись полотна, и соответственно - скорость и направление движения. При взгляде сверху казалось, что люди соревнуются друг с другом в езде на роликах.
Евровиль занимал почти половину территории бывшей Франции.
Он простирался с берегов Атлантики до гор Альп. От Мадрида его отделяли только Пиринеи, а от Нибелунгбурга на севере - широкая полоса лесов, сохраненных как образец старинного естественного парка. Основой Евровиля вначале была древняя столица Франции.
Однако, вскоре она оказалась в центре города и превратилась в небольшой, бережно сохраняемый музейный объект, огороженный специальной прозрачной стеной. Впрочем, в музейном Париже и до сегодняшнего дня жило около двух миллионов людей со всех концов планеты - ученые, художники, писатели, музыканты и просто чудаки, которые все еще предпочитали неудобные старинные дома с маленькими оконцами и ажурными балконами из черного железа застекленным и полностью автоматизированным зданиям нового Евровиля.
В музейном Париже жил и профессор Карпантье Жюли. Он выбрал себе квартирку в одном из бывших административных зданий Сити, между Ля-Шапелем и Нотр-Дамом. Здесь он сам себе готовил утренний кофе на старинной электрической плитке, принимал душ в ванной с колонкой и ходил бриться в парикмахерскую Латинского квартала, сохраненную в качестве экспоната древнего французского быта.
Правда, рабочий кабинет профессора выходил окнами на Сену и Пон-Ньов, но был настолько темен, что там почти всегда горела настольная лампа с зеленым абажуром. Студенты немного жалели профессора, но не удивлялись, так как профессор и в этом остался верен своему методу - он жил в атмосфере, которая, как он сам любил говорить, помогала ему переноситься туда, где должны были бродить его мысли: по извилистым, сумеречным дорогам прошлого, которые в конце концов вывели человечество к коммунизму.
Евровиль блестел под сильным летним солнцем повсюду, куда хватало взгляда и еще дальше. И все-таки он считался одним из средних городов Земли. По сравнению с Москвой, которая к этому времени уже начиналась с Урала и простиралась до истоков Днепра, или Нью-Йорком, упиравшимся в Скалистые горы, Евровиль был просто скромным и уютным населенным местом.
Мы сообщаем эти подробности для того, чтобы не произошло никакого смешения времени и масштабов, а также и для большей достоверности всего нашего рассказа.
Шар несся над городом довольно быстро.
В то время как естественный ветер в общем имел западное направление, воздушный поток, заказанный профессором специально для этого полета, нес шар на восток. В голубой дали, где-то за пределами города, на фоне неба вырисовывались контуры высокой беловато-желтой горы. Может быть, поэтому ее назвали Желтой горой. Стоя в передней части гондолы, в черном костюме, с развевающимися седыми волосами, профессор Карпантье задумчиво всматривался в гору.
Но пятеро студентов занимались совсем другим. Они отпускали ядовитые шуточки в адрес пассажиров левитолетов, которые стремительно проносились мимо них. Вид шара вызывал веселый смех, хотя с определенной точки зрения не менее смешны были и сами левитолеты. Одни из них имели форму толстой иглы, другие были похожи на цветок магнолии, третьи - на ласточек. Были и такие, которые напоминали утюги и запонки - это показывало, с одной стороны, что безвкусица далеко не полностью исчезла даже в сей высоко эстетический век, а, с другой - каких высот достигла человеческая фантазия. Студенты забавлялись тем, что определяли характер человека по его левитолету. Об одном, который делал бесшумные мертвые петли на своей машине, каждый миг изменяющей форму и направление, Стэлла сказала:
- В Эпоху Абсурда из него бы получился, этот.., как его... да, дипломат. Или же этот... литератор.
Она с трудом запоминала устаревшие слова, вышедшие из употребления.
- Или акробат, - вставила Наташа.
- Авиатор, - предложил Текли, который видел всегда только то, что видел.
- А почему не журналист? - пожал плечами Марсель, и.все согласились, что его определение, как всегда, было наиболее близким к истине.
Только Оцеола, скрестивший руки на груди по привычке, завещанной ему прадедами, молчал, и ни один мускул не дрогнул на его бронзовом лице. Он не любил заниматься пустыми делами. Когда его спросили, что он думает по этому поводу, он слегка улыбнулся:
- Не знаю. Мои предки не были знакомы ни с одной из этих профессий.
Пролетели над последними зданиями Евровиля. Студенты замолчали. Левитолеты попадались им все реже - шар сейчас летел над широкой лесной полосой, отделяющей город от Желтой горы. Когда полоса кончилась, в небе стало пусто. Гора высилась перед ними, ощерившись своими раскаленными от солнца скалами и обрывами.
Шар пролетел еще несколько километров над песчано-каменистой пустыней и приземлился у подножия горы.
Профессор и студенты выскочили из гондолы. Студенты оглядывались с боязливым любопытством, которое скрывали за улыбками.
Под ногами скрипел песок и мелкий гравий. Вокруг была пустынная, безжизненная, словно выжженная земля. Желтая гора ослепила их блеском кварцевых и слюдяных пластов. Ее вершина, оплывшая от .эрозии, когда-то сбрасывала вниз потоки раздробленных скал и обломков, которые постепенно завалили подножье. Они засыпали и останки бывших зданий, разбросанных внизу в виде широкого полукруга. Громадное черное пятно круглой формы выделялось среди этих развалин - оно блестело на солнце, как черное озеро. Ни птица в воздухе, ни зеленый росток травы, ни какой-либо звук не нарушали мертвого однообразия этой местности.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
