"Планета населена слюнтяями, не умеющими отличить квантовый деструктор от обычного лучевого пистолета. Я там был десять лет назад, когда служил вторым штурманом на трампе. Не планета, а конфетка! Роскошный климат, двадцать шесть процентов кислорода в атмосфере, богатейшие запасы золота, а девочки такие, что пальчики оближешь. Словом, Галатея специально создана для таких парней, как мы, и взять ее можно голыми руками".
С этими словами космический гангстер Люпус Эст обращается к своим собратьям по ремеслу Пинте Виски и Проху Хиндею. Ну, а дальше? Обычный для американских фантастических рассказов такого типа "динамический" сюжет превращается в остроумный фарс ("Диктатор").
Но Варшавский не ограничивается только шутками и пародиями. Некоторые его рассказы написаны с такой политической остротой, что приобретают памфлетное звучание. Мы не можем не упомянуть такие глубокие по мысли и блестящие по выполнениюфантастические новеллы-памфлеты, как "Индекс Е-81", "Операция "Рок-н-ролл", "Солнце заходит в Донамаге", "Тревожных симптомов нет", "Призраки", ставшие неотъемлемой частью творческой биографии писателя.
Неистощимая фантазия соединяется у И. Варшавского с широким научным кругозором. Его короткие парадоксальные рассказы заставляют задумываться над интереснейшими проблемами современной науки: о "мыслящих" роботах и их взаимоотношениях с людьми; о биоэлектронике и возможностях, которые она открывает; о передаче условных рефлексов по наследству; парадоксах пространства - времени и т. д.
Но не ради обыгрывания научных идей написаны эти рассказы. Варшавский напоминает читателю, что результаты применения научных открытий зависят от того, в чьих руках они находятся. Самое блестящее открытие становится опасным, если оно используется теми, кто мечтает спасти рушащийся мир капитализма, еще больше подавить человеческую индивидуальность, превратить человека в живую машину. Перспективы развития науки, которая может служить добру и злу, миру и войне, Варшавский трактует в научно-фантастическом плане, но сама проблема перестает быть у него только научной, она становится также моральной и политической.
Вспомнить хотя бы многочисленные кибернетические рассказы И.
Варшавского, в которых снова и снова варьируется тема взаимоотношений человека и "умной" машины. Раскрывая и в шутку и всерьез всевозможные случаи столкновений человека-творца с его кибернетическим детищем, писатель старается доказать, хотя и не навязывая своих мыслей (они всегда читаются между строк), что, как бы ни было совершенно автоматическое устройство, оно никогда не сможет ни вытеснить, ни подчинить себе человека. Робот при всех обстоятельствах останется придатком мозга. Но все дело в том, во имя чего будет создана кибернетическая машина и кто будет ею управлять.
Следовательно, человечеству угрожает не гипотетическая "машинная цивилизация", а те реальные силы зла, которые хотели бы превратить современную технику в средство обезличивания людей или массового уничтожения. Вот против такой опасности и предупреждает писатель.
И. Варшавский предельно лаконичен, скуп в выборе изобразительных средств, избегает стилистических украшений и длиннот. Он стремится, чтобы в любом из его рассказов каждая фраза попадала в цель, чтобы словам было тесно, а мыслям просторно.
Насколько это ему удается, вы убедитесь сами, прочитав этот сборник.
Е. Брандис, В. Дмитревский
Гомункулус
проснулся от звонка телефона. На светящемся циферблате будильника часовая стрелка перешла за два часа. Не понимая, кто может звонить так поздно, я снял трубку.
- Наконец-то вы проснулись!- услышал я взволнованный голос Смирнова.Прошу вас немедленно ко мне приехать!
- Что случилось?
- Произошло несчастье. Сбежал Гомункулус. Он обуреваем жаждой разрушения, и я боюсь даже подумать о том, что он способен натворить в таком состоянии.
- Ведь я вам говорил,- начал я, но в трубке послышались короткие гудки.
Медлить было нельзя.
Гомункулус! Я дал ему это имя, когда у Смирнова только зародилась идея создания мыслящего автомата, обладающего свободой воли. Он собирался применить изобретенные им пороговые молекулярные элементы для моделирования человеческого мозга.
Уже тогда бессмысленность этой затеи вызвала у меня резкий протест. Я просто не понимал, зачем это нужно. Мне всегда казалось, что задачи кибернетики должны ограничиваться синтезом автоматов, облегчающих человеческий труд. Я не сомневался в неограниченной возможности моделирования живой природы, но попытки создания электронной модели человека представлялись мне просто отвратительными. Откровенно говоря, меня пугала неизбежность конфликта между человеком и созданным им механическим подобием самого себя, подобием, лишенным каких бы то ни было человеческих черт, со свободой воли, определяемой не чувствами, а абстрактными, сухими законами математической логики. Я был уверен, что чем совершеннее будет такой автомат, тем бесчеловечнее он поведет себя в выборе средств для достижения поставленной им цели. Все это я откровенно высказал тогда Смирнову.
- Вы такой же ханжа, - ответил он, - как те, кто пытается объявить выращивание человеческих зародышей в колбе противоречащим элементарным нормам морали. Ученый не может позволить себе роскошь быть сентиментальным в таких вопросах.
- Когда выращивают человеческого эмбриона в колбе,- возразил я, - для того, чтобы использовать его ткани при операциях, требующих пересадки, то это делается в гуманных целях и морально оправдано. Но представьте себе, что кому-нибудь пришло в голову из любопытства вырастить в колбе живого человека. Такие попытки создания нового Гомункулуса, по-моему, столь же омерзительны, как и мысль о выведении гибрида человека с обезьяной.
- Гомункулус! - захохотал он. - Это то, что мне не хватало! Пожалуй, я назову робота Гомункулусом.
* * * Смирнов ожидал меня на лестнице.
- Полюбуйтесь! - сказал он, открывая дверь в квартиру.
То, что я увидел, прежде всего поразило меня своей бессмысленностью.
Прямо у входа на полу лежали изуродованные останки телевизора. Было похоже на то, что кто-то с извращенным сладострастием рвал его на куски.
Я почувствовал специфический запах газа и прошел в ванную. Газовой колонки попросту не существовало. Искореженные куски арматуры валялись в коридоре.
Закрыв краны, я направился в кабинет Смирнова. Здесь меньше чувствовалось проявление инстинкта разрушения, но книги и бумаги валялись на полу в хаотическом беспорядке.
- Скажите, как это произошло? - спросил я, усаживаясь на диван.
- Я почти ничего не могу объяснить вам, - сказал он, пытаясь привести в порядок бумаги. - Вы знаете, что год тому назад я взял Гомункулуса из лаборатории к себе домой, чтобы иметь возможность уделять ему больше внимания. Недели две тому назад он захандрил. Его вдруг начало интересовать все, что связано со смертью. Он часто расспрашивал меня, от каких причин она наступает. Дня три тому назад он попросил меня рассказать подробно, чем он отличается от человека. Потом он спросил, не придет ли мне когда-нибудь в голову умертвить его. И вот тут я допустил ошибку. Мне так надоела его хандра, что я пригрозил ему демонтажем, если он не изменит своего поведения и не станет более тщательно готовить заданные ему уроки.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
