— На крылатом, конечно, красивше. Только с шоколадом любой может. А настоящий моряк и без конфет проживет, — сказал как-то боцман Штырба, демонстрируя свою, недоступную его, Генкиному, уму боцманскую логику.
Вот на боцмана ему повезло. Это был всем боцманам боцман, тайная зависть командиров других кораблей. Его называли ветераном бригады. Но, казалось, он был ветераном всех этих мест. Злые языки говорили, что боцман Штырба впервые прибыл сюда еще во времена парусного флота…
Место это будто было сотворено для военно-морской базы. Берега вокруг — сплошные скалы, отвесно падающие в океан, а в одном месте — щель, изогнутая, как коридор в лабиринте. В глубине этой щели горы расступались, подставляя ладони пологих склонов тихой бухточке. Сюда не залетали ветры, не прорывались самые свирепые штормы. На склонах — россыпь домов военного городка, где все друг друга знали, где незнакомый мужчина в гражданской одежде вызывал такое же неистовое любопытство детей офицеров и мичманов, как человек в морской форме у мальчишек в какой-нибудь сухопутной деревне. Для новичка здесь сплошная экзотика. Даже названия: бухта Глубокая, поселок Далекий.
Гаичка любил глядеть на бухту. Казалось, что это тихое озеро, со всех сторон замкнутое горными склонами. Из-за гор все время слышался тихий шумок, похожий на чье-то сонное дыхание. Это дышало море, било тяжелой зыбью в оглаженные каменные лбы берега. В бухту волна не доходила. Лишь время от времени по гладкой воде пробегали полосы ряби, и тогда казалось, что вода поеживается, словно человек, которому за ворот попадает струя холодного ветра.
— Бухта наша — особенная, другой такой не сыщешь на всей земле, — сказал боцман в первой же беседе с молодыми матросами.
В тот раз боцман водил их по кораблю от гюйсштока до флагштока и обратно, знакомя с разными клюзами, кнехтами, леерами, комингсами, показывая ракетные бомбовые установки на баке, бомбосбрасыватели на юте, противопожарное имущество на шкафуте, позволяя трогать всякие тали, гаки, люки и прочие обыкновенные по виду и столь же хитроумные по названию предметы.
Еще в морской школе Гаичку поражала эта загадочная привязанность моряков к замысловатости. Даже там, на суше, мичманы до обидного снисходительно посмеивались над молодыми матросами, называвшими стены стенами, а не переборками, лестницы лестницами, а не трапами, скамейки скамейками, а не банками…
Но терминология морской школы по сравнению с корабельной была не более как куцым словарем детского сада.
— Каждый из вас получит книжку «Боевой номер», где будут записаны ваши обязанности. Вы можете забыть имя любимой девушки, но «Боевой номер» будете помнить всем своим существом — руками, ногами и даже боками, — внушал им боцман. — Руки сами должны знать, как, например, задраивается люк по боевой тревоге. Знать так же хорошо, как ложку, которую они ни при какой погоде не пронесут мимо рта. Иначе руки могут остаться без пальцев. Были случаи. Схватится такой умник за край комингса, начнет люк закрывать — и пальцы долой… Да что говорить, по себе знаю. Было в молодости, прижал пальцы. Ничего, правда…
Боцман поднял руку и пошевелил крепкими желтыми от табака пальцами. А Генку в тот раз словно кто за язык дернул.
— Люк погнулся? — участливо спросил он.
Матросы сдержанно хмыкнули. А боцман строго посмотрел на него, словно запоминая.
— Матрос Гайкин?
— Гаичка…
Вот так он приобрел друга и наставника в лице боцмана Штырбы.
С того дня и начал всерьез опасаться за свою футбольную карьеру. Хотя опасение это приходило и раньше, еще на первом месяце учебы в морской школе. Тогда он все ждал, что его вызовет сам начальник школы и строго скажет:
— Что же вы, матрос Гаичка, свои таланты скрываете? Вы же незаменимый человек на футбольном поле. Отставить всякие занятия, в особенности строевые. Ваше дело — тренироваться, забивать голы и множить славу части…
Так мечтал Гаичка в дремотные часы классных занятий. Но его вызвал замполит роты.
— Что же вы, матрос Гаичка, так плохо относитесь к занятиям? Невнимательны, все о чем-то думаете, отвлекаетесь…
И тогда Генка разоткровенничался. Он горячо говорил, что его дело не носок на плацу тянуть, а забивать голы, что у него особый футбольный талант, что он, может, будущая гордость самой-самой первой сборной… Видя, что замполит молчит и слушает, Гаичка понес и совсем несусветное: что служба, мол, дело временное, что она не определяет будущее человека…
Когда выдохся и умолк, то подумал, что вот сейчас замполит поставит его по стойке «смирно» и выдаст на всю катушку. Но тот только поморщился болезненно и сказал:
— Какой у вас мусор в голове!
И устроил Гаичке экскурсию в соседнюю роту, где матросы были на последнем месяце учения. Генка хорошо запомнил ту экскурсию, потому что с нее-то и началось «освобождение от иллюзий».
Было это вечером, в часы досуга. Они вошли в ленинскую комнату и чуть не запнулись о растопыренные ноги мольберта. За мольбертом сидел матрос, держал палитру на отлете, как настоящий художник. Генка глянул на картину и обалдел: небо низкое и суровое, багровый закат, тяжелые валы океанской зыби встают на дыбы у прибрежных камней. А из-за скалы в клубке розовой пены вылетает невиданный корабль на подводных крыльях…
— Хочу память для ленкомнаты оставить, — сказал художник. — Пишу вот в свободное время «Крылатый идет наперехват».
— Учебе это не мешает? — спросил замполит.
— Что вы, товарищ капитан-лейтенант! Когда посижу за мольбертом, сил прибавляется. Такое ощущение, словно дома побывал…
— Да вот он на доске Почета, — сказал кто-то из матросов, стоявших рядом.
Замполит принялся рассматривать портреты и словно бы совсем забыл о матросе Гаичке, топтавшемся за его спиной. Генка уже раскусил тактику замполита и догадывался, что влип со своими служебно-футбольными мечтами в дурацкую историю.
— А вот этот матрос, чем он любит заниматься в свободное время? — спрашивал замполит.
— Это наш Ботвинник, — отвечали ему. — Первый разряд по шахматам.
— А этот?
— Модели мастерит. Вон его сторожевик под стеклом.
Модель была и в самом деле что надо. Такие Гаичке приходилось видеть разве что на выставках.
— У каждого есть личное увлечение? — будто бы с удивлением спросил замполит.
— У Демина, кажется, нет. Он все о своей невесте думает да стихи ей пишет.
— Стихи разве не увлечение?
— Да, — замялся матрос. — Он все невесте пишет, нет бы в стенгазету.
Так замполит ничего и не сказал Гаичке. Только на другой день остановил в коридоре.
