— Хотите записаться? Гайкин, если не ошибаюсь?
— Это боцман так называет. Моя фамилия — Гаичка.
— Какая приятная фамилия.
— Птица такая есть.
— На Украине?
— Ага! — обрадовался он. — У меня отец украинец. Это его бабушку так прозвали за то, что пела хорошо.
— А вы не поете?
— В строю только.
— А стихи вы любите?
— Ага.
— Сами писать не пробовали?
— Немного.
— Вот как?! — Девушка изумилась настолько искренне-радостно, что Гаичка даже испугался.
— Ерунда получалась.
— Это ничего. Ни-че-го. У нас есть литературный кружок. Вы ведь будете в нем заниматься?
— А вы?
— Я им руковожу.
И тогда он задал вопрос, к которому готовился еще на пути в библиотеку.
— А как вас… зовут?
— Марина Сергеевна.
— А можно просто Мариной?
Она с интересом взглянула на него и рассмеялась звонко и беззаботно.
— Зовите просто — Марина Сергеевна…
Гаичка ушел из библиотеки, клятвенно пообещав завтра же прийти на занятия литературного кружка.
Но на рассвете корабль загудел звонками боевой тревоги. По вертикальному трапу Гаичка выбрался из кубрика, пробежал по влажной от росы палубе, одним махом взлетел на мостик. Старший сигнальщик старшина второй статьи Полонский был уже на месте, сдергивал чехлы с пилорусов.
— Долго, — сказал он. — По боевой тревоге надо быстрей.
— Куда уж быстрей.
Полонский усмехнулся и хлопнул Гаичку по плечу.
— Ничего, научишься.
— А я умею.
Снисходительность старшего почему-то обидела Гаичку. Он отвернулся и занялся своим делом. Собственно, дел у него было немного: приготовить сигнальные флажки, ракету и ракетницу, глянуть, на месте ли фалы, шары, конус, мегафон и самое главное — флаг, родной сине-зеленый, пограничный. Доложил — и гляди по сторонам, жди приказаний. Гаичка был уверен, что знает свое дело в совершенстве и учиться ему тут больше нечему.
— В совершенстве знают свое дело только первогодки, — сказал Полонский, будто угадав его мысли. — На втором году начинаешь думать, что еще следует кое-чему поучиться, и только к концу службы понимаешь, что ты толком ничего и не усвоил…
Сторожевик быстро шел по тихой воде бухты, и все отдалялся пирс с кораблями, прижавшимися друг к другу.
— Позывные! — коротко приказал командир.
На гафеле, чуть ниже пограничного военно-морского флага вскинулись два небольших опознавательных флажка. И, словно повинуясь этому сигналу, берега расступились, распахнули ослепительно синюю морскую даль. Корабль скользнул по какому-то сложному зигзагу, и тотчас берега сомкнулись за кормой, спрятав узкий проход в бухту. Флажки сразу же упали в руки Полонского. Никто, ни один непосвященный глаз не должен был видеть этого сигнала, этого заветного «слова», раздвигающего скалы.
— Как в сказке, — сказал Гаичка, гордясь тем, что ему доверено знать тайну.
— Что?
На верхней ступеньке трапа стоял помощник командира корабля старший лейтенант Росляков, молодой, красивый, стройный, с маленькими щегольскими усиками.
— Что за сказка? — повторил он.
— «Сезам, откройся!» — помните? Скажешь — и скалы расступаются, открывают дорогу к сокровищам.
— А что? Красиво, — сказал командир.
Старший лейтенант выразительно поморщился.
— Красота — дым. Главное — точность.
— Куда уж точнее. Действительно, «Сезам, откройся!». Читал сказку-то?
— Не увлекаюсь.
— Зря. От сказки до любви — один шаг.
— У кого как.
— Ну-ну! — сказал командир, похлопав своего помощника по рукаву.
И погас разговор. Как огонь свечи от порыва ветра. Гаичка покосился на Полонского и по серьезной пристальности его взгляда понял, что тот отлично ориентируется в недомолвках командиров. И ему стало грустно оттого, что он еще не умеет быть таким вот знающе-безучастным, что ему входить да входить в эту жизнь.
Корабль шел стремительно, отбрасывая белопенные валы. За кормой уходила вдаль широкая, как шоссе, взбаламученная и выровненная дорога. Подрумяненные волны, катившиеся от восхода, пританцовывая, замирали перед этой дорогой, словно она и в самом деле была твердью.
Вдали от берега ветер посвежел и волны стали торопливее, будто овцы в бесконечном стаде бежали одна за другой, потряхивая лохматыми спинами. Вымпел, висевший тряпицей, вытянулся, стал упругим и гибким. Временами волны подкидывали сторожевик и шлепали его по днищу так, что гудел и вздрагивал весь корабль.
— Лево руля. Курс семьдесят!
— Есть курс семьдесят! — глухо отозвался рулевой из рубки.
И сразу волны побежали словно бы мимо корабля и качка стала изнуряюще бестолковой. Совсем было утонувшая в море темная полоса берега вновь начала подниматься. Еще через полчаса корабль вошел в небольшую открытую с моря бухточку с высоченными скалами, ощерившимися хаотическим нагромождением гигантских глыб. Здесь под берегом было тихо, с моря добегала лишь гладкая зыбь, покачивала белые скопища медуз. Прогрохотала якорь-цепь и, застопоренная, сонно заскрипела, захрапела в клюзе.
До обеда Гаичка все надеялся, что это ненадолго. Когда по палубе поплыли бачковые, держа на вытянутых руках горячие кастрюли, он еще восхищенно смотрел и удивлялся, как ловко они ныряют в отверстия люков, прижимая кастрюли к груди, как виртуозно ногами открывают и закрывают за собой дверь.
— Циркачи!
— В бухте-то? — удивился Полонский. — Вот заштормит.
— Тогда, наверное, и есть не захочется.
— Это сначала. А потом только давай.
В бачках было что-то гороховое. Матросы поспорили на эту тему, одни уверяли, что это густой суп с мясом, другие — что мясо с жидкой кашей. Попросили бачкового, когда тот отправится на камбуз за компотом, выяснить этот вопрос у кока.
Бачковый вернулся хмурый, передал слова кока, что третий кубрик за глупые вопросы добавки в другой раз не получит. Это всех рассмешило: на сытый желудок такие угрозы казались забавными.
— Эх, братцы, какой сегодня вечер в клубе! — сказал Гаичка, не в силах удержать давно распиравшую его радость.
Он думал, что матросы кинутся с расспросами, но никто даже ухом не повел. Только этот зануда Полонский потянулся точно так же, как Гаичка, и ответил в тон:
— Для кого танцы в клубе, а для кого на палубе.
— Разве до вечера не вернемся?
Вокруг засмеялись.
— Если вышли в поход, считай, на неделю, а то и на две.
Гаичка похолодел.
— Мне вечером надо быть в клубе!
Кубрик задрожал от хохота. Бачковый уронил на стол только что собранную груду мисок и, обессиленный смехом, сел на койку. Смеялись молодые матросы несмело, еще не совсем понимая, что к чему. Демонически хохотал Полонский, грохоча по столу ладонями так, что подскакивали миски.
