Однако недавно в суматоху похожих друг на друга будней ворвалось событие, выбившее из колеи всех трудящихся на ниве науки. Как-то, прямо посреди дня, в одну из лабораторий вошла целая группа неизвестных людей. Они выглядели изможденными, неестественно бледными для середины лета, некоторые щурились от яркого солнца. В оцепенении прошла минута, но гости не проронили ни слова.
— Кто вы? — наконец спросил кто-то из сотрудников.
— Мы теперь с вами. Так решили. Зря, конечно, но раз решили, значит, решили, — ровным голосом ответил один из вошедших.
Разговорить их было делом не из легких: о своем прошлом они предпочитали молчать. Из нескольких сухих фраз было понятно, что новенькие — часть штата одного из сверхсекретных исследовательских центров, который советское правительство решило спрятать глубоко под землю, российское же посчитало нужным упразднить, а ученых разбросать по оставшимся на земле похожим институтам. Об этом событии и думал Максим по пути «на службу», как он с иронией говорил на дореволюционный манер.
3
Дрожь, как озноб, резонируя на мембранных оболочках из листовой стали, судорожно лязгнула в плохо промасленных сцепках, прострелом в стальной хребет механического червя сработал детонатор, медленно вбирающий в воронку небытия судьбы, оставляя вместо них едкий пластиковый смрад, перемешанный с запахом горелого человеческого мяса; слезным дождем брызнули осколки, подгоняемые изрыгнутым во всепоглощающий мрак светом, пелена уже затягивала тоннель, задыхающийся в дыму огненного тления своего хозяина. Восемьсот забортных вольт нежной сиреневой молнией ответно подмигнули теплу, в доказательство своего непререкаемого господства в этих стенах хлестнули издыхающий состав, забирая свою часть живой плоти. Стеклянное крошево хрустело на зубах уцелевших.
4
Он поднял лицо из солоноватой густой лужицы. Жуткая, выворачивающая плечо боль сдавила артерии. Рука онемела. Нет, это просто ремень сумки, до сих пор остававшийся в проеме дверей, впивался в кожу. Тьма. Взрыв прогремел в соседнем вагоне или через один. Максим приподнялся и окунулся в густой кисель ядовитого дыма… только лежа еще можно было дышать. Глаза начинали привыкать к темноте, на стенах тоннеля стали заметны мутноватые отблески пламени, бушевавшего во взорванном вагоне. Дым опускался все ниже. Из другого конца вагона послышался густой надрывный кашель, затем хрип и молчание. Кто не погиб от огня, тот задохнулся в дыме, который подолгу не выветривается из тоннелей.
Это было поистине страшно: животный страх за себя, за то, что твой удел — беспомощно и рефлекторно глотать отравленный воздух, заведомо убивающий, биться о стены в конвульсиях как рыба об лед, чувствовать, как немеют и подкашиваются ноги, ловить последние обрывки мыслей в полумертвом сознании… В преддверии таких минут человек не властен над собой. Он зверь. Слепой инстинкт самосохранения ведет его бессмысленными путями к призрачному спасению, ради которого он идет напролом, против смысла, без малейшего сомнения в целесообразности своих хаотических движений.
Не чуя себя Максим просунул носок ботинка в щель между дверями, уперся спиной в спинку поручня дивана и со всей силы разогнул ногу. Створка поддалась. Он точно рыбкой нырнул в образовавшийся проем, упал на что-то неровное, то ли бетонное, то ли чугунное, зацепившись за контактный рельс. На его счастье линия уже была обесточена. Как всегда после ушиба, боль дала о себе знать не сразу. Через несколько мгновений она пронзила тело одновременно в нескольких местах, сковывая мышцы и парализуя движения.
В изнеможении Максим откинулся на стену тоннеля, лесенка ребер тюбинга холодом исполосовала спину. На миг ему показалось, что стена начала проваливаться назад. «Ну вот и все! — шевельнулось где-то в оглушенном мозгу — Все!» Инстинктивно пытаясь удержать равновесие, он откинул руку, пытаясь ухватиться за что-нибудь выступающее. Рука скользнула по железу и стала проваливаться дальше, увлекая за собой тело.
Взрывная волна открыла кем-то хорошо спрятанную в свое время дверь, замаскированную под обычный тюбинг, которым выложены тоннели метро. Не думая, Максим пополз на четвереньках по уходящей вниз темной лестнице, сваренной из толстой арматуры, ведущей на дно какой-то шахты. Пролет вывел на крошечную лестничную площадку. Максим встал в полный рост. Воздух был чистым. Здесь, в нескольких метрах от боли, крови, искореженного и оплавленного металла, убивающего смрада, у него создалось ощущение незыблемого покоя, как будто это тихое место специально было вырыто для того, чтобы уберечь людей от хаоса, который может твориться совсем рядом.
Максим стал медленно спускаться вниз, на ощупь ориентируясь в неосвещенном подземелье. Каждый шаг, каждый шорох, даже вдох, биение собственного сердца были отчетливо слышны в ненарушаемой годами тишине. Пролет за пролетом, площадка за площадкой — он уже потерял счет ступеням, лестница казалась бесконечной, выпадающей из обыденного пространства и времени последовательностью, ведущей в никуда. «Небоскреб, — подумал он, — как на планете Плюк галактики Кин-дза-дза… оказывается в Москве такие тоже скрываются за незаметными дверями».
Любопытство подгоняло его. Страх и боль казались оставшимися далеко в прошлом. Максим уже не крался, не шел, а бежал вниз, перепрыгивая через ступени, хватаясь на поворотах за гладкие стены шахты. Вдруг он оступился, как оступаются, когда думают, что впереди лестница, и уверенным движением опускают ногу, в то время как внизу — гладкая поверхность. Это было дно. Было ли что-нибудь ниже или нет — загадка, хотя, судя по всему, подземное сооружение, возникшее перед глазами нашего героя за полуоткрытой тайной дверью, было довольно старой постройки, в то время как на большой глубине под центром скрываются от глаз москвичей и современные бункеры, связанные сетями секретных тоннелей.
Глаза Максима уже привыкли к кромешной тьме, и он смутно различал силуэт уплывающей ввысь лестницы, клетку площадки, где он находился, и что-то массивное, черное на противоположной стене. Это дверь. Дверь в тот спрятанный от посторонних глаз «другой мир», о котором наперебой писали журналисты «желтых» газет, о котором с проникновенными лицами рассказывали по телевидению «ветераны» спецслужб, разбавляя общеизвестные слухи якобы «достоверной информацией». Дверь была приоткрыта.
Она была столь тяжелой, что Максиму с трудом удалось сдвинуть ее с места. Впрочем, он был сильно ослаблен за сегодняшний день и порядком устал от навалившихся скопом на него происшествий, столь ошарашивших вырванного из обычного ритма городской жизни молодого человека. Осторожно, щупая ногой пол, он ступил в еще более мрачное подземелье. Неизвестность отпугивала его, но желанье прикоснуться к сокрытому и инстинкт, не позволявший Максиму отступать назад, где до сих пор пылали вагоны метро, а спасатели в противогазах и шлемах искали живых и боролись со стеной огня, въедавшейся в податливый пластик, толкали его вперед, навстречу темноте. Он вошел.
5
Максим протиснулся через щель между многотонной дверью и створкой, всем телом ощутив холод стали, многие годы не знавшей солнечного тепла. По ту сторону, насколько было понятно на ошупь, начинался длинный коридор, уводящий немного вправо от входа. Темнота и холод, пробирающий до костей человека в легкой летней ветровке, — вот и все, что наполняло неизвестное помещение. Максим крался мелкими шажками вдоль отвесной незакругленной стены галереи, придерживаясь за нее здоровой рукой. Стена казалась сделанной из железных листов, часто под руку попадались большие заклепки, крепящие их к чему-то, наверное — к бетонному основанию тоннеля. Кроссовки иногда начинали хлюпать в накопившихся на полу лужицах, воздух был ледяным и в то же время наполненным пещерной сыростью, исходящей из подземных рек и озер. Воды было немного, но иногда ее уровень поднимался выше щиколотки, ноги Максима промокли и стыли в пропитанных водой кроссовках.
Внезапно в плече вновь вспыхнула боль, ранее казавшаяся приглушенной. Он перекинул сумку на другое плечо и снова отчетливо услышал каждый шорох, свист натягивающегося ремня, собственный вдох, и остановился. Усталость большой черной глыбой нахлынула на него, Максим присел на корточки, опершись спиной на стену, почувствовал, как на ее плоскости выступают три большие заклепки, и закрыл глаза. События дня, несмотря на утреннее время, длившегося, как казалось, целую вечность, мелькали перед его глазами бессмысленной чередой расплывчатых картин, словно старые воспоминания, нахлынувшие внезапно и уже не тревожащие душу. Все, что произошло с Максимом за несколько коротких часов, проплывало в его сознании смутно, будто бы он припоминал что-то из своего далекого прошлого, спокойно, как будто перед его глазами всего лишь сновидение, бредовый сон в жаркую июльскую ночь. Боль не давала заснуть.
