среда
Вот ужас! Я-то думал, что отделался от него, а он тут как тут: жуткий мим с бульвара Сен-Жермен, переодетый в Тутанхамона, переехал в порт Сен-Мартен! Его единственный подвиг заключается в том, что он стоит весь день не шелохнувшись. И смотрит в одну точку, словно лондонский конногвардеец (сошедший, правда, со страниц Кристиана Жака[15]). Прохожие кидают ему монетки. В нашем скоростном мире люди готовы платить за созерцание неподвижности. Вообще-то я восхищаюсь этим типом в египетском облачении, который согласился мумифицировать себя заживо, под палящим солнцем, и все ради того, чтобы сказать туристам: слишком уж вы мельтешите!
четверг
Вчера вечером, в “Бастионе”, целовался взасос с туристками, у которых ощущалась напряженка с дезодорантами, но не с волосами под мышками. Они целовались между собой и страшно потели. Это была вечеринка “промокших футболок”. Я пропускал руку под влажные сиськи, потом заставлял их ласкать друг дружке грудь языком. У меня встало, и так, что мне показалось, будто у меня огромный член (на самом деле это джинсы сели при стирке). Надо было бы их проводить, но я застеснялся своей слишком крутой тачки. А жаль, наверняка они у себя в палатке такую групповуху устраивают, от которой даже мажоры отлынивают. Кадрёж — это продолжение классовой борьбы другими средствами. Мы с Уэльбеком — сексуальные марксисты. В здешнем Нёйи-сюр-Атлантик[16] происходит настоящее социальное братание, главное — надеть майку с “квинами” и дергаться под “Lucky Star” Суперфанка. (Сколько же сил я трачу на то, чтобы казаться моложе!)
пятница
На пляже Конш, пока Венсан Лендон играет в футбол с пятилетними детьми (и проигрывает), таращусь на большие белые сиськи Сандрин Киберлен[17].
У нее очень бледная кожа и цвет лица как у англичанки. А может, они правы? Все у них с виду так гармонично. “Семьи, я вас не ненавижу”[18], — могла бы ответить Химена Андре Жиду. На этом пляже мужья смотрят на кого угодно, только не на своих жен. Черт возьми, я снова думаю о Клер, матери семейства. Которого я не захотел. Несчастная мать-одиночка с двумя детьми, рыжими волосами, большими белыми сиськами (отсюда и ассоциация), пестрыми сумками, жуткими башмаками и визгливым голосом — моя личная Эрин Брокович[19]. Матери с двумя детьми, брошенные мужьями, становятся все моложе и моложе. Мне кажется, я еще не выздоровел. Семьи, я вас не вижу.
суббота
Караул! Нашествие медуз в Трус-Шмиз (пляж с говорящим названием и горькой реальностью[20]). На Форментере их тоже хватало. Это лето медуз без Каприски[21]. Все, хватит, возвращаюсь в Париж. Прощай, остров Тройняшек. Перед отъездом стою босиком на песке и смотрю на падающие звезды. Я беззвучен, измучен, космичен.
Жизнь — это долгий уикенд с бокалами бурбон-колы и песнями Барри Уайта.
воскресенье
Вести дневник — это значит постановить, что жизнь твоя страшно увлекательна. Все, что со мной происходит, касается всего мира. А мода? Я тут как тут.
понедельник
Париж пуст, как голова Жан-Люка Нарси[22], когда выключен его суфлер.
вторник
Позвонил Ардиссон[23]. Он вернулся из Греции, где провел десять дней с женой и детьми. Я сказал, что ненавижу Грецию — там 50 градусов по Цельсию и омерзительная жратва с нагрузкой в виде ос. Он возразил: “Да, но зато там меня никто не знает!” И вдруг меня осенило: Тьерри — молодец, он проводит отпуск за границей, чтобы стать на время нормальным обывателем. Каждое лето пробуется на роль человека из толпы. Стоит в очереди в ресторан, теряет чемоданы в аэропорту, то есть вновь открывает для себя, что значит жить говенной жизнью. Жизнью телезрителя.
среда
Говорят, где-то собираются 1,5 миллиона молодых людей со всего мира, в том числе 80 000 французов от 16 до 35 лет, и общаются на 32 языках в 130 точках. Это называется ВДМ[24], имеет место в Риме и напоминает гигантский версальский раут для аристократических отпрысков. Съезжу посмотрю. Натягиваю шерстяные шорты, привет Баден-Пауэллу[25]. Я красив как черт — пора нанести визит Папе Римскому.
четверг
Рим, пустынный город. Все его обитатели сбежали, уступив место паломникам. Сладкая жизнь сменилась римскими каникулами. Оранжевые улицы увешаны плакатами с оскалившимся Берлускони. В 714-м автобусе все вроде идет нормально, пока пассажиры не затягивают песнопения, хлопая в ладоши наподобие Патрика Бушите в фильме “Жизнь — это долгая спокойная река”. Всемирный день молодежи проходит на берегах Тибра в атмосфере добродушного религиозного фанатизма, со знаменами и рюкзаками. Следуя за толпой, я оказываюсь на бесплатном концерте Анджело Брандуарди на площади Сан-Джованни-ин-Латерано. Это наверняка испытание, ниспосланное мне Всевышним. Заговариваю с парочкой резвящихся крестоносок:
— Не желаете ли паксануться[26] ?
Черт! Мимо кассы.
— Ну, я хочу сказать, не желаете ли выйти за меня замуж и нарожать мне штук восемь детей?
Нет ответа. Я упорствую:
— Тогда я вам покажу свою коллекцию шотландских юбок и устрою скидку на платки от “Гермеса” тридцать процентов гарантирую.
Полный облом. Заканчиваю вечер, смотря “Инспектора Деррика” по-итальянски у себя в номере. Может, я заблудшая овца?
пятница
Какое горе: на ВДМ крайне мало прыщавых очкариков в сандалетах. Их прикид состоит в основном из соломенных шляп и желтых бандан. Само собой, мне попался один монах во вьетнамках, исполнявший дьявольский (если можно так выразиться) рок, но и только. Гораздо удивительнее были близняшки Моники Беллуччи, распевающие: “Благодати полная и любви-и-и”, наверняка эти создания посланы сюда самим сатаной, дабы посеять вечернюю смуту. (К счастью, 300 передвижных исповедален предусмотрены на случай появления грешников.) Их зовут Мартина и София. Я забил им стрелку на крестном пути для сеанса евхаристического бичевания:
— Благословенны будете среди жен, сие есть тело мое, которое вам отдается и многим. Истинно говорю вам, берите мой сэндвич и ядите его все…
И вот тут произошло что-то странное. От такого жалкого богохульства у меня закружилась голова. Зрение затуманилось, я услышал звон колоколов и подумал: что это — долгожданное откровение или просто я в стельку пьян?
суббота
Пока что вместо гласа божьего раздается звонок мобильника. Спросонья еле ворочаю языком. Отправлюсь сейчас с инспекцией французских владений — в полностью отреставрированный дворец Фарнезе и на виллу Медичи цвета слоновой кости. Вот бы мне свой фасад подремонтировать. Может, Блез Паскаль выиграл свое пари?[27] Я так хотел бы во что-нибудь верить. Я наплевал на ночные бдения ВДМ и зажигал в римских клубах: в “Уэйв” (виа Лабикана), в “Радио Лондра” (на Монте-Тестаччо), но главное, в “Алиби” (адрес тот же), где тусуются нехристи-гомики, — мне пришлось здорово потрудиться, чтобы наставить их на путь истинный. Я даже прокричал клеившей меня драг-квин:
— Vade retro Satanas![28] Нечестивица! Преклони колени перед Господом твоим!
Но она попыталась расстегнуть мне ширинку, и я отправился спать.
воскресенье
Бог есть любовь. Он простит мне прегрешения мои. Дни, проведенные в Риме, помогли мне понять истинный смысл выражения “Бродит как неприкаянный”. Восхищаюсь руинами, мне подобными.
понедельник
Шляюсь в лиловых вельветовых штанах. В один прекрасный день все наденут лиловые вельветовые штаны. Так мне заявил Людо, мой здравомыслящий друг (жена, дочь, “рено-эспас”). Мы часто вместе надираемся: я — чтобы забыть, что у меня нет ребенка, он — что он у него есть. (И оба — чтобы забыть, что носим вельветовые штаны в разгар лета.)
вторник
Говорят, в Сен-Тропе Режина влепила пощечину Эмманюэлю де Бранту[29]. Отличное посвящение в рыцари. Пощечина Режины — это все равно что медаль, диплом, гарантийное свидетельство о чувстве юмора. В конце августа завсегдатаи возвращаются в кафе “Флор”: Кьяра Мастроянни улыбается зеркалу, Рафаэль Энтовен[30] поглаживает подбородок Карлы Бруни, Джереми Айронс тискает жену, Андре Тешине молчит, Каролин Селье смотрит на меня. Я тоже скоро стану знаменитым и надеюсь, что придет мой черед схлопотать от Режины пощечину.
среда
Ужинаю с мамой. Рассказываю ей об острове Ре.
— Представляешь, на пляже вместо “пора полдничать” мамашки кричат: “Ланцелот! Элуа! It’s ням-ням time!”
