(Запись от 8 ноября 1883 года).
“Уже два часа. Новый год уже наступил, и ровно в полночь, с часами в руках, я произношу
свое пожелание, заключенное в одном-единственном слове - слове прекрас-ном, звучном, великолепном, опьянительном:
- Славы!”
(Запись от 31 декабря 1883 года).
Цитировать можно до бесконечности, но становится скучно. Лейтмотив ее дневни-ка:
“Желаю славы! И только славы!” На первых страницах почти всех рукописных тетра-дей
ее дневника так и написано: “Желаю славы!” Желаю славы и все тут, а если слава не
приходит, то наступает апатия, моменты неверия в себя, желание расстаться с жизнью.
А что делать с анонимками, которыми она забрасывала своих жертв, (а как еще можно
назвать тех, которых она наметила себе в мужья или душеприказчики), и которые порой
вызывают сомнения в ее чистоплотности? Особенно, если знать о нечистоплотно-сти ее
ближайших родственников.
А постоянная ложь с возрастом, отмеченная на страницах дневника и скрытая: го-ды она
себе, как старая дева, скостила и ушла из жизни на два года моложе, чем была на самом
деле?
Почему все же кривая судьбы выводит меня на эту книгу и я, повинуясь ей, не могу
отказаться?
Есть простое, первое объяснение: когда-то мне заказали сценарий многосерийной
кинокартины о Марии Башкирцевой и, изучив множество материалов, я его написал. Сце-
нарий существует, он живет своей жизнью и, может быть, когда-нибудь произойдет вто-
рое его рождение - он станет кинокартиной.
Книгу мне заказал издатель И.В. Захаров, узнав про сценарий и правильно рассу-див, что
ежели кто и знает в этой стране хоть что-то про Марию Башкирцеву, так это я. Я
опрометчиво согласился, но книга была нужна документальная, и это потребовало боль-
ших изысканий, чем кинематографическая версия ее жизни.
Одна моя знакомая, узнав, что я собираюсь писать о Марии Башкирцевой, с удив-лением
воскликнула:
- Зачем тебе эта графоманка?
И, действительно, зачем? И графоманка ли она, как многим кажется? На чем зиж-дется ее
больное непомерное тщеславие, которое отмечали ее современники и которое выливается
на вас буквально с каждой страницы ее тетрадей? Может ли одно тщеславие оставить след
в душах и памяти потомков? В случае с Марией Башкирцевой, наверное, можно сказать, что это была правильно выстроенная судьба, она сама, ее родные, ее изда-тели, наконец, сам Господь Бог, как современные пиарщики, постарались, чтобы перед нами случилась
законченная, наполненная чаяниями и страданиями, душевной и физиче-ской болью,
человеческая жизнь, вызывающая предельное сочувствие в чувствительных душах и
покуда такие не переведутся на земле, всегда будущая такое сочувствие вызывать.
Почему одним Башкирцева нравится, а другим - нет? Одни восторгаются ею, а дру-гие
также резко не принимают? Есть тут какая-то загадка.
В юности я бредил стихами Велимира Хлебникова; судьба оборванного нищего гения,
носившего свои стихи и цифровые выкладки событий мировой истории в рваной
наволочке, волновала юношеское сознание. Человек, пытавшийся изменить язык, изо-
брести совершенно новый, называвший себя Председателем Земшара и уж, конечно, счи-
тавший себя гением, чувствовал свою близость с Башкирцевой. Именно в его письме я
впервые случайно наткнулся на имя Марии Башкирцевой, к тому времени совершенно
забытой в нашей стране. В 1915 году он жил в родной Астрахани и, по словам очевидцев, работал над биографией Пушкина и “Дневником” Марии Башкирцевой. Он писал М.В.
Матюшину “Изучаю еще “Дневник Марии Башкирцевой”. Он дает ключи к пониманию
снов”.
Какие ключи, и каких снов, Хлебников не объяснил. Если исходить из того, что наша
жизнь - это сон, и неизвестно еще чей, то интимные дневники - безусловно, ключи к
пониманию снов. Теперь, найдя эти строки Хлебникова в книге, я почему-то вспомнил
китайского философа Чжуан Чжоу, жившего более двух тысяч лет назад. “Однажды Чжу-
ан Чжоу приснилось, что он бабочка, счастливая бабочка, которая радуется, что достигла
исполнения желаний, и которая не знает, что она Чжуан Чжоу. Внезапно он проснулся и
тогда с испугом увидел, что он Чжуан Чжоу. Неизвестно, Чжуан Чжоу снилось, что он ба-
бочка, или же бабочке снилось, что она Чжуан Чжоу. А ведь между Чжуан Чжоу и бабоч-
кой, несомненно, существует различие. Это называется превращением вещей”.
И вот тут в силу вступает второй фактор, вторая причина, почему я все-таки взялся
написать эту книгу. Наверное, все в этой жизни предопределено. Может быть, еще в юно-
сти, когда я бредил Хлебниковым, мне приснилось, что я, как и он, работаю над биогра-
фией Пушкина и “Дневником” Башкирцевой. И вот в своей жизни, или во сне, кто знает, я
дожил до начала того самого сна, приснившегося мне в юности и ставшего теперь реаль-
ностью. В самом конце того же века, что и Хлебников в начале, я работаю над биографи-
ей Пушкина и пишу книгу о Марии Башкирцевой. А ведь между мной и Хлебниковым,
безусловно, существует различие, как между бабочкой и Чжуан Чжоу, но, видимо, это и
называется превращением вещей. А может быть, друзья мои, это случайное совпадение?
Или одна из математических выкладок сумасшедшего Велимира, которыми он объяснял
ход мировой истории? Просто ход мировой истории, возвращение к одному и тому же
сюжету, вечная спираль? Так или иначе, в этой перекличке что-то заложено, и мудрец
должен следовать предначертанным путем.
Первое, что ясно как Божий день: если дневник никаких сведений о частной жизни почти
не дает, то, во всяком случае, он что-то скрывает. Хлебникова волновала ее духов-ная
жизнь, меня волнует частная. Чтобы знать о духовной - читайте дневник. С моей точ-ки
зрения, духовная жизнь - ложь. Зачастую осознанная, порой неосознанная. Во всяком
случае, когда ее пытаются перевести в словесный ряд. Помните у поэта, “мысль изречен-
ная есть ложь”? Но то, что она ложь, совсем не означает, что ее надо отбросить. Просто ее
надо соотнести с частной жизнью, точно выверить это соотношение, тогда получится бо-
лее или менее реальная картина. А чтобы узнать о частной жизни, надо этот дневник, эту
песню сердца, расшифровать, подобрать к нему ключи. Тем более что родственники и
публикаторы дневников сделали все, чтобы правду от нас скрыть.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
