Есть у меня дельце. Хотя… Знаешь, где это?
Он разжал ладошку, и я увидела в ней клочок бумаги, на котором был криво нацарапан адрес. Человек, писавший цидульку явно с трудом держал ручку, или просто торопился. Я прочла написанное и удивилась про себя. Элитный квартал, в котором не каждому под силу приобрести недвижимость, интересно, что нищему мальчишке могло понадобиться в прибежище богатеев всех мастей. Надеюсь я не пожалею, что снова сую свою глупую голову в петлю.
– Отец мой там живет, – как-то по-взрослому хмыкнул ушастый постреленок будто прочтя мои мысли. – Мама велела найти его, если она… если ее… Ну вот, я исполняю ее волю. Хотя, не знаю зачем. Ни разу даже не видел дядьку. Мне и с дедом нормально, когда он не пьет. Сегодня он в пике, сидит в кухне с Рамоной разговаривает. Знаешь, кто такая Рамона?
Я отрицательно мотнула головой. Господи, бедный ребенок. Мальчишка вытер нос рукавом.
– Это служанка из его сериала любимого. Он как накидается, все ей на жизнь жалуется, – хихикнул пацаненок. – Даже наливает ей. Ладно, пора мне, пока дедуля не очухался и не начал меня искать. Туфли смени, клянусь сразу найдешь работу.
– Я отвезу тебя туда, – проглотив ком, вставший в горле, прохрипела я. – Ну, к отцу твоему. Далеко это, только на такси можно. Зовут то тебя как?
– Леха. Алексей Сопотов, – насупился мой новый знакомый. – И у меня есть деньги, мне мама подарила на десятилетие. Прежде чем ее забрали в больницу.
– Пойдем, Алексей Сопотов, – выдохнула я, взъерошив пушистые волосики на белокурой макушке. – Я Даная.
– Дурная ты, а не Даная, – улыбнулся пацан. – Зачем проблемы тебе? И такси поди дорогое, лучше баретки себе купи не бумажные.
– Затем, что маленькие мальчики не бывают проблемой. И они уж точно не должны одни шляться по огромному городу.
Макар Боярцев
– Это не «цезарь», какое-то месиво, – поморщился я, отодвигая от себя тарелку с салатом.
– Я тебе сообщаю, что умерла Ларка, а ты салат критикуешь? – голос Димасика дрогнул, когда он назвал имя.
– Почему я должен скорбеть по бабе, которую не видел почти одиннадцать лет? – скривил я губы в горькой усмешке. Черт, я гребаных десять лет заращивал огромную, зияющую рану в сердце, для чего? Чтобы этот придурок просто вот так взял ее и расковырял своими толстыми пальцами? – Я ее не помню, уяснил?
– Ну да, ну да. Между вами такие искры летели. Макар, ты когда успел стать таким гребаным говнюком? Это же Ларка.
– Может быть тогда, когда меня при помощи ее папаши с военной кафедры призвали в армию? Два года моей жизни, просто щелчком пальцев. И сердце вырвали, к чертям из груди. Просто чтобы не мешал его доченьке шашни крутить с богатеньким очконавтом. Ну да, он был более подходящей партией Лариске, сын генерала же. Перспективы какие, а? Она и не против была. Или может когда мне мать написала, что Ларка залетела почти сразу, едва меня поезд на границу унес, это ни черта не романтика? Ты же помнишь, она гинекологом у меня была. Что ж мажор тот такую замечательную девочку бортанул? Наверное раньше гниль разглядел. А я слепым оказался. Искры то похоже только я испускал, мать твою, – выплюнул я в лицо своего школьного приятеля и приподнял вверх два пальца, подзывая официантку. – Хотя, знаешь, я этой шлюшке благодарен. Если б не она, кем бы я был? Прозябал бы на кафедре преподом, под твоим руководством. У меня протекции то хрен в кармане, да блоха на аркане. А теперь я Макар Боярцев, моралист хренов. И вертел я твои нравоучения…
Я схватил со стола тарелку с салатом и со всей силы грохнул ее об пол, возле ног подошедшей официантки, чувствуя себя полнейшим козлом. Но вихрящаяся в душе ярость застила мой мозг огненным маревом. Девчонка пискнула.
– Это что, Цезарь? Сука, в цезаре не бывает рукколы, – проорал я, с трудом поднявшись на ноги.
– У нее сын остался, – тихо выдохнул Димка. – Она замуж не вышла за того мажора, потому что…
– Плевать, не утруждайся рассказами о порядочности Ларька. Я ненавижу сказки, тем более такие, где злом меня выставляют, – достал две купюры по пять тысяч и бросил на стол. – Детка, возьмешь за блевотину, которую вы салатом называете и за бой посуды. Себе штуку за моральный ущерб. Этого хватит?
Девчонка молча кивнула, глядя на меня глазами олененка Бемби.
– Остальное вон ему отдашь, – кивнул на замолчавшего друга детства. – Димочка, родной, оркестр найми на мою подать. Только пусть не траурный марш играют. А что-нибудь типа «Читы – дриты». Лорик заценит. Она была большой затейницей, и так же открывала всем доступ к своим внутренностям, как тот волшебный ларчик. Ларек – Ларчик. Поди смотрит сейчас на нас снизу…
– Ты чертов засранец, – прорычал Димас, сжав кулаки, – подонок и козел. Бессердечня мразь. Ребенок там, помощь нужна. Отец Ларкин в запое несколько дней. Его уволили из органов. А мальчишка… Десять лет ему… Адрес знаешь…
– Бог шельму метит. Всесильный оказался не всесильным. Ты сделал мой день. А о себе уже я слышал подобные эпитеты и очень часто. И знаешь, мне это жутко нравится. Адрес засунь себе знаешь куда? Чужой ребенок меня вообще не волнует. Вот совсем. Ненавижу сопляков. От них одни проблемы. Очень надеюсь, что отцом не стану. Чайлд фри я. Позвонишь в пятницу, распишем пулю. Адьес, – хмыкнул я и подняв вверх средний палец спокойно к выходу, загибаясь от скрутившей тело боли и чувствуя спиной укоризненные взгляды. Да, я козел. Жизнь научила. Очень уж хорошие мне попались учителя.
Выскочил на улицу, вдохнул холодный воздух, который встал комом где – то у меня в груди. Черт, я десять лет пытался эту рану в душе затянуть, а теперь поганец Димас взял и содрал тонкую корочку, которую я наращивал долгие годы, с этой огромной раны, и внутри опять саднит, до боли, до гадского желания прямо здесь открыть рот и заорать от злости и вернувшегося, давно забытого бессилия.
Да плевать. На все. На чертову жалость, которая вдруг поднялась откуда – то из потаенных, еще не до конца оскотинившихся закоулков моего тела. На Димку, который наверняка больше
