— было совершенно неважно.
Бесславное бегство утомляет разум не меньше беспричинной жестокости. А посему, — на это тоже было невозможно смотреть, без сердечной боли, что возникает всякий раз, когда распознаёшь некую очередную несправедливость жизни, с которой уж ничего нельзя поделать. Ибо — она такова, и представься однажды несколько другой, в роли жертвы вполне могли бы оказаться и мы.
Сын
— Срезай по одной и складывай в это ведёрко.
— А какие брать?
— Вот такие вот, мутные, что не успели созреть, но их уже прихватило морозом, те невкусные, их не трогай, птицы съедят. Которые на подсохшей веточке, они уже созрели, с ними холод не справился, да и отломятся легче. В общем, — бери те, которые нравятся.
— Мне тут никакие не нравятся, — проворчал он, и встал на цыпочки, дабы дотянуться до грозди.
Лоза несговорчиво топорщилась, отстранялась, царапалась и, казалось, вполне осознанно целилась прямо в глаза.
— Воинственный у тебя виноград.
— Есть такое дело. Прошлой осенью на него покушались все, кому не лень. Вот и воюет.
— Ну, так ты скажи, что свои.
— Скажу…
Впрочем, моего вмешательства не потребовалось, виноград довольно скоро всё сообразил и сам. Руки, что тянулись к нему, были нежны, они не рвали гроздья без жалости, но перебирали ягодки бережно, отводя ветви осторожно, словно локоны со лба.
— О, гляди-ка, птички поклевали!
— Оставь им, раз понравилось.
— А тут паук…
— Пускай живёт, не трогай.
Виноград был приятно озадачен, и, чтобы хоть как-то выказать благодарность в ответ на деликатное к нему обращение, принялся подсказывать сам, откуда сподручнее снять очередную гроздь.
Дело спорилось, а когда, в самый его разгар, небо прохудилось холодным пеплом снега, работа пошла ещё веселее. Как только ведёрко наполнилось сизыми, холодными, местами покрытыми белой пенкой снега ягодами, он спросил, пряча улыбку:
— Ну и зачем они тебе?
— Ой, знаешь, иногда гляжу на виноградник, и так хочется сока, аж скулы сводит.
— Так купи, — Скрывая улыбку ещё тщательнее, явно не всерьёз посоветовал он.
— Покупной, это не то… — Испуганно протестую я, и он, хотя и не выдаёт себя ничем, очевидно соглашается.
Ну, а как иначе-то? Нашему винограду всю весну и лето пел соловей. Дрозды баюкали своих птенцов в гамаках его лозы. Пухлые нарядные малыши из неги своих гороховых пижам следили за вознёй мышат с розовыми пятками в тени крапивы, подле витых стройных стволов, бережно удерживающих землю на своих руках.
— Все мы в руках друг у друга, как не крути… Как думаешь, я права?
— Не знаю. Может быть. — Сурово ответил он, и забрал из моих рук ведро с ягодами.
— Спасибо тебе! Без тебя бы я ни за что не справилась!
Он молча пошёл вперёд, но …какая бы была из меня мать, если бы я не была уверена в том, что он снова улыбается мне в ответ…
Лесная синица
Дождь мягкими, кошачьими лапами ступал по расстеленной к его ногам листве. Сама же осень, — серая, скучная, топталась на одном месте. Тьма ночи сменялась сумерками дня, а после — полутьмой полдня, что крепчала всё более к вечерней заре, которая, должно быть, происходила где-то там, в будуаре ноября, куда нет ходу всякому любому.
Опостылевшее дятлам всеобщее уныние, пробудило в них желание дурачиться. И, нимало не смущаясь сторонних суждений, принялись они летать наперегонки с листьями, к слову, — чаще всего удачливее оказывались вовсе не птицы. Да радость от успеха была весьма сомнительна, ибо предстояло смешаться с холодной слякотью земли, озябнуть самому и быть в конце концов растоптанным до неузнаваемости… Та ещё потеха. Не от того ли красные звёзды кленовых листов, с неверно выписанными лучами, выглядывали из-под исподу осени, дразнились острыми красными язычками? Верно, именно, что от того.
Запоздавшие на последнее потепление комары не кусали, но касались лица крыльями, облетая конфетти снежинок, а те всё одно — таяли в ряд на травинках. Их отточия, белой тушью по зелёному листу, были не менее многозначительны, но куда как более неопределённы, чем те, обыкновенные, что чёрным по белому.
Калина, отдавши всю горечь своей незавидной участи стоять по щиколотку в воде — ягодам… предстала пред ясны очи ноября совершенно нагой, в одних лишь рубиновых серьгах с бусами. Но как, чертовка, она была хороша!
Безобидная после второго мороза крапива, явно завидуя ей, вяло рассуждала о минувшей своей горячности и страсти. Те, кто слышали её, делали это из вежливости. Кому была охота верить престарелой даме со свалявшимся в мокрую паутину серебряным пушком над верхней губой.
Обернувшийся к жизни спиной день сделался вдруг ночью, и, проживая просочившиеся сквозь песок времени события, он вздрагивал во сне и кричал на разные голоса всех тех, кому и полагалось находится об этот час в лесу.
И вдруг… Словно выцветшая на солнце, ощутившая к себе беспричинную холодность, из чащи выпорхнула лесная синица. Скромного нрава прелестница, вся в белом, с недлинным чёрным шарфом, подчёркивающим траурность сей поры, она до этой минуты ни единого разу не давала знать об себе. И… как напрасно! Ибо полюбилась она с первого взгляда.
— А и надолго ли вы к нам?
— Как знать! Как знать!
— Ну, тогда до весны.
Пусть побудет на глазах, так спокойнее. Веселее так.
Однако…
Отца не стало в день Предпразднства Благовещения Пресвятой Богородицы, и всё сделалось горьким в том году: и море, и вишни, и виноград.
Кажется, одна лишь калина умерила, усмирила в себе привычную горечь. Прозрачные до плоской сути, весёлые ягодки стыдливо таяли прямо на глазах, ожидая третьих морозов, как третьих петухов, дабы после, как соберут гроздья, да искупают в семи водах, брызнуть на стороны густой своею кровью, разделить человеческую боль, умерить. А уже позже — разгладить морщины, успокоить сердце так, чтобы не вздрагивало попусту, не брало лишнего, не подпускало к себе. Ведь — не изменишь уже ничего. Не поправишь никак.
Неспешная поступь по тропинкам осени, когда каждый шаг переворачивает очередную страницу прожитого, так похожа на участь человека, который листает свою судьбу как бы не торопясь, да в самом деле — всё жаждет заглянуть, что указано на последней странице. А там-то — содержание, всё, из чего сложилась та прогулка.
Даже понимая про то, идёшь глядя под ноги, не поднимая головы в сторону рассвета. Не к чему, мол, виделись.
