недоуменно оглядываюсь… а затем глотка позади меня вздыхает. Мощный порыв влажного ветра щекочет мою кожу, поднимая на ней волоски. Мне не страшно. Ради этого я и рисовал, хотя и не понимал зачем, когда начинал. Я и сейчас не знаю, как понял. Но когда я поворачиваюсь, то вижу лишь краску на крыше.
Паулу надо мной не прикалывался. Ха. Или мама была права, и у меня всегда было что-то не то с головой.
Я подпрыгиваю и улюлюкаю от радости, хотя даже не знаю почему.
Следующие два дня я бегаю по всему городу и рисую везде дыхательные отверстия, пока наконец моя краска не заканчивается.
* * *
В день, когда я снова встречаюсь с Паулу, я так измотан, что спотыкаюсь и чуть не вваливаюсь в витрину кафешки. Он хватает меня за локоть и подтаскивает к скамье для посетителей.
– Ты слышишь, – говорит он, похоже, довольный.
– Я слышу кофе, – намекаю я, даже не пытаясь подавить зевок. Мимо проезжает полицейская машина. Несмотря на усталость, я включаю воображение и представляю, что я ничтожество, недостойное их внимания, и что даже бить меня – только руки марать. Снова сработало – они проезжают мимо.
Паулу пропускает мой намек мимо ушей. Он садится рядом, и его взгляд на миг становится странным, словно он смотрит куда-то вдаль.
– Да. Городу дышится легче, – говорит он. – Ты хорошо потрудился, хотя тебя никто и не учил.
– Я старался.
Он, похоже, повеселел.
– Не понимаю, то ли ты мне не веришь, то ли тебе просто все равно.
Я пожимаю плечами.
– Я тебе верю. – А еще мне немного все равно, потому что я очень хочу есть. Мой живот урчит. У меня еще осталась та двадцатка, которую он мне дал, но с ней я пойду в Проспект-парк на церковную распродажу, о которой недавно слышал, куплю курицу, рис, овощи и кукурузный хлеб, и стоить все это будет меньше, чем чашка импортного латте.
Он опускает взгляд туда, где урчит мой живот. Ха. Я притворяюсь, что мне нужно потянуться, и чешу место над прессом так, чтобы приподнять край футболки. Однажды тот художник привел к нам на урок натурщика и показал небольшую полоску мышц над бедрами, которая называется «поясом Аполлона». Взгляд Паулу упирается прямо в нее. «Ну же, ну же, ловись-ловись рыбка. Мне нужно где-то переночевать».
Затем Паулу щурится и снова смотрит мне в глаза.
– Я уже и позабыл, – задумчиво, едва слышно говорит он. – Я почти… Как же давно это было. Когда-то, еще мальчишкой, я жил в фавелах.
– В Нью-Йорке с мексиканской едой туговато, – отвечаю я.
Он моргает и снова смотрит на меня так, словно я сказал что-то смешное. Затем его лицо становится серьезным.
– Этот город погибнет, – говорит он. Паулу не повышает голос, но это и не нужно – теперь я весь внимание. Еда, выживание – все это кое-что для меня, да значит. – Если ты не научишься тому, чему я должен тебя обучить. Если ты не поможешь. Настанет время, и ты потерпишь поражение, и тогда этот город присоединится к Помпее, Атлантиде и десяткам других, чьи имена уже никто не помнит, хотя вместе с ними погибли сотни тысяч людей. Или же он родится мертвым, станет лишь оболочкой города, которая однажды, возможно, снова оживет, но на время искра его жизни угаснет, как это случилось с Новым Орлеаном. Как бы там ни было, ты все равно погибнешь вместе с ним. Ты – катализатор, который либо даст ему силу, либо приведет к уничтожению.
Он говорил о таких вещах с тех пор, как впервые появился. О местах, которые никогда не существовали, событиях, которые не могли происходить, о знамениях и предвестниках. Я считаю, что все это чушь собачья, ведь он рассказывает об этом мне, парнишке, чья родная мама вышвырнула его из дома и ежедневно молится о том, чтобы он сдох. Наверное, она меня ненавидит. Да сам господь бог меня ненавидит. А я ненавижу бога в ответ, так что с чего бы это ему выбирать меня ради какой-то великой цели? Но именно из-за него я и начинаю внимательно слушать, из-за бога. Даже если я во что-то не верю, это не значит, что оно не может испортить мне жизнь.
– Скажи, что мне сделать, – говорю я.
Паулу кивает; вид у него самодовольный. Думает, что взял меня на крючок.
– Ага. Значит, умирать тебе не хочется.
Я встаю, потягиваюсь; чувствую, как улицы вокруг меня удлиняются и становятся податливыми на все усиливающейся дневной жаре. Интересно, это происходит взаправду или только в моем воображении; или же все происходит взаправду, но я воображаю, что это как-то связано со мной?
– Да иди ты. Не в этом дело.
– Значит, даже на это тебе плевать. – Тоном голоса он намекает, что это вопрос.
– Дело не в том, что я не хочу умирать. – Когда-нибудь я окочурюсь с голоду, или замерзну одной зимней ночью, или подцеплю заразу, буду гнить, пока больницам не придется принять меня даже без денег и адреса прописки. Но пока я не протянул ноги, я буду петь, и рисовать, и танцевать, и трахаться, и плакать для города, потому что он мой. Мой, чтоб его. Вот почему.
– Дело в том, что я хочу жить, – заканчиваю я. Затем поворачиваюсь и смотрю на него в упор. Если Паулу не понимает, о чем я, то он может идти в задницу. – Скажи мне, что делать.
В лице Паулу что-то меняется. Теперь он слышит. Меня. Так что он встает и уводит меня прочь, чтобы преподать мне мой первый настоящий урок.
* * *
Урок таков: большие города похожи на живых существ; они рождаются, растут, стареют и, когда приходит их время, умирают.
Тоже мне новость, да? Всякий, кто хоть раз бывал в настоящем большом городе, так или иначе чувствует это. Все, кто живет вне городов и ненавидит их, – они не просто так чего-то боятся, большие города действительно другие. Они – бремя для мира, разрыв в ткани реальности, наподобие… наподобие черных дыр, наверное. Да. (Я иногда хожу в музеи. Там внутри классно, да и Нил Деграсс Тайсон красавчик.) Со временем в города стекается все больше и больше людей, они оставляют здесь свои странности, затем уходят, и их заменяют другие. Так разрыв увеличивается. В конце концов он становится настолько глубоким, что образует карман, соединенный… с чем-то… лишь тончайшей нитью из… чего-то. Из того, из чего сделаны города.
Тем не менее процесс запускается, и в этом кармане части города начинают множиться и обретать свои отличительные черты. Его канализационные коллекторы простираются в места, где нет необходимости в воде. В его трущобах прорезаются зубы, в его центрах искусств – когти. Самые обыкновенные процессы, вроде движения транспорта, строительства и тому подобного, начинают происходить ритмично. Если записать их звуки и быстро воспроизвести в обратном порядке, они будут похожи на биение сердца. Город… оживает.
Но не все города достигают этой точки. Прежде на нашем континенте существовало несколько великих городов, но это было до того, как Колумб подгадил индейцам, так что нам пришлось начинать все сначала. Как и сказал Паулу, Новый Орлеан не смог ожить, но он не погиб окончательно, и это уже хорошо. Он может попробовать родиться снова. Мехико уже почти готов. Но Нью-Йорк – первый американский город, достигший этой точки.
Созревание может занять двадцать лет, или двести, или две тысячи, но в конце концов время придет. Пуповина перерезается, и город становится самостоятельным; теперь он способен стоять на нетвердых ногах и делать… ну, все, что, черт возьми, захочет делать живое, мыслящее существо, имеющее облик охрененно большого города.
Однако, как и всегда по законам природы, рядом таятся другие существа. Они ждут этого момента, желая поживиться новорожденной жизнью, сожрать ее целиком, наслаждаясь воплями.
Поэтому Паулу и пришел учить меня. Поэтому я могу сделать так, чтобы городу легче дышалось; могу размять и помассировать его асфальтовые конечности. Видите ли, я
