class="p1">«Удобно», – думает Мэнни. Затем задумывается, почему он так подумал, и замирает, прекратив мыть руки и хмурясь.
Так, ладно, не до этого сейчас. С ним и так происходит достаточно странного. Он хватает свой чемодан и шагает к выходу из туалета. Пожилой мужчина у писсуара все это время сверлит его взглядом.
Наверху следующего эскалатора – того, который выходит к Седьмой авеню, – у него случается третий приступ. Отчасти он проходит легче предыдущих, а отчасти тяжелее. Поскольку Мэнни чувствует, как приближается волна… чего-то, он успевает сойти с эскалатора, схватить чемодан и отойти в сторонку, к цифровому информационному стенду. Он прислоняется к нему, и его пробивает дрожь. На этот раз галлюцинаций нет – поначалу, – но ему внезапно становится больно. Ужасное, холодное, отвратительное ощущение расходится от одной точки в его левом боку, где-то внизу. Ощущение кажется ему знакомым. Он чувствовал себя так же, когда его ударили ножом в прошлый раз.
(Погодите-ка, его били ножом?)
Мэнни испуганно задирает рубашку и смотрит туда, где боль сильнее всего, но не видит крови. Не видит вообще ничего. Рана есть только в его воображении. Или… где-то еще.
Словно призванный его мыслями, Нью-Йорк, который видят все, исчезает, уступая место Нью-Йорку, который видит только Мэнни. Хотя нет, на самом деле они оба здесь, один слегка накладывается на другой, и восприятие Мэнни переключается между ними, пока наконец реальность не становится двойной. Перед собой Мэнни видит две Седьмые авеню. Их легко отличить друг от друга, потому что они изображены разными палитрами цветов, отражают разные настроения. На одной он видит сотни людей, десятки машин и по меньшей мере шесть сетевых магазинов, названия которых ему знакомы. Обыкновенный Нью-Йорк. На другой же людей нет, а город пострадал от какой-то непостижимой катастрофы. Мэнни не видит тел или чего-нибудь зловещего; просто вокруг нет ни единой души. Даже неясно, жил ли здесь кто-либо когда-то. Возможно, здания просто возникли сами собой, выросли целиком прямо из фундаментов, и их никто не строил. То же самое и с улицами; они пусты, а асфальт на них растрескался. На одном из столбов покачивается светофор, повисший на своем кабеле и переключающийся с красного на зеленый совершенно синхронно со своим отражением. Небо здесь тусклое, будто вот-вот наступит рассвет, хотя на самом деле уже за полдень, и ветер дует крепче. Бурлящие, клубящиеся облака катятся по небу, словно опаздывают на облачную воскресную службу.
– Круто, – бормочет Мэнни. Наверное, его психика дает какой-то серьезный сбой, но он не может отрицать: то, что он видит, одновременно великолепно и ужасно. Странный Нью-Йорк. Впрочем, он ему нравится.
Но с городом что-то не так. Мэнни должен куда-то пойти, что-то сделать, или вся эта двойственная красота, которую он видит, погибнет. Понимание этого, отчетливое и осознанное, приходит к нему внезапно.
– Мне нужно идти, – удивленно бормочет он себе под нос. Его голос звучит необычно, дребезжит, и слова кажутся растянутыми. Может, у него язык не ворочается? Или его голос просто отражается странным эхом от стен двух разных вестибюлей двух разных Пенсильванских вокзалов.
– Эй, – обращается к нему парень в неоново-зеленой рубашке, стоящий неподалеку. Мэнни моргает и переводит взгляд в ту сторону. Перед ним возникает Нормальный Нью-Йорк, а Странный Нью-Йорк на время исчезает. (Впрочем, он все равно где-то рядом.) Рубашка – это часть корпоративной униформы. Парень держит в руках табличку, предлагающую туристам взять напрокат велосипед. Он смотрит на Мэнни с неприкрытой враждебностью. – Иди блевать куда-нибудь в другое место, алкаш.
Мэнни пытается выпрямиться, но чувствует, что его все еще немного кренит вбок.
– Я не пьян. – Он просто видит наложенные друг на друга реальности и в то же время страдает от необъяснимых навязчивых идей и фантомных болей.
– Ну тогда просто вали отсюда, обдолбыш.
– Ага. – Идея хорошая. Ему нужно идти… на восток. Он поворачивается в том направлении, повинуясь инстинктам, которых у него не было еще несколько минут назад. – Что в той стороне? – спрашивает он велосипедного зазывалу.
– Мой хрен, – говорит тот.
– Там юг! – смеется другая зазывала, девушка, работающая поблизости. Ее напарник закатывает глаза, поворачивается к ней и хватает себя за промежность, что на нью-йоркском языке жестов означает «отсоси».
Такое поведение начинает раздражать. Мэнни говорит:
– Если я возьму у вас напрокат велик, вы мне скажете, что находится в той стороне?
Велосипедный зазывала внезапно расплывается в улыбке.
– Конечно…
– Нет, сэр, – прерывает его девушка-зазывала. Посерьезнев, она подходит к ним. – Простите, сэр, но мы не можем выдавать велосипеды больным или нетрезвым на вид людям. Политика компании. Если хотите, я могу позвонить в девять один один?
Как же ньюйоркцы любят звонить в девять один один.
– Нет, я в состоянии пройтись. Мне нужно добраться до… – «Магистрали ФДР». – …магистрали ФДР.
Девушка скептически смотрит на него.
– Вы хотите дойти пешком до магистрали ФДР? Вы вообще турист или кто? Сэр.
– Да какой он турист, – говорит Южный Хрен и кивком указывает на Мэнни. – Ты посмотри на него. Местный он.
Мэнни раньше никогда даже не бывал в Нью-Йорке, по крайней мере, насколько он помнит.
– Мне просто нужно добраться туда. Поскорее.
– Тогда возьмите такси, – говорит девушка. – Вон их стоянка. Хотите, я договорюсь?
Мэнни пробивает несильная дрожь; он чувствует, как внутри него назревает нечто новое. На этот раз ему не становится плохо – точнее, не становится хуже, ведь та ужасная боль, похожая на жжение ножевой раны, не исчезла. Вместо этого в его восприятии происходит сдвиг. Его рука лежит на стенде, и он слышит тихий шелест множества листовок, побывавших на нем за десятки лет. (Сейчас на киоске ничего нет. Только табличка: «Листовки не клеить». Он слышит то, что было здесь прежде.) Машины проносятся мимо по Седьмой авеню, спешат проскочить светофор, прежде чем миллион пешеходов начнет переходить улицу, пытаясь добраться до «Мейсис» или до караоке-клуба «Кей-Таун», где можно угоститься корейским барбекю. Все на своих местах; все правильно. Но его взгляд цепляется за вывеску «Ти-Джи-Ай Фрайдейс», и он вздрагивает, непроизвольно кривя губы от отвращения. Что-то в витрине этого ресторана кажется ему чужеродным, навязанным, коробящим. Соседняя крошечная, захламленная мастерская по ремонту обуви не вызывает такого же чувства, равно как и смежный с ней вейп-магазинчик. Лишь сетевые точки, которые попадаются Мэнни на глаза, – «Фут Локер», «Сбарро» и все остальные, какие обычно можно найти в дешевом торговом центре в пригороде. Вот только эти торговые точки расположились здесь, в самом сердце Манхэттена, и их присутствие… не вредит ему, нет, но раздражает. Как порезы от листка бумаги или быстрые несильные пощечины.
Впрочем, вывеска метро кажется правильной и настоящей. И рекламные щиты тоже, что бы ни было на них написано. Такси, поток машин и людей – все это каким-то образом смягчает раздражение. Мэнни делает глубокий вдох, чувствует смрад горячего мусора и едкого пара, который вырывается из крышки канализационного люка неподалеку – они отвратительны, но правильны. Более чем правильны. Внезапно ему становится лучше. Тошнота немного отступает, и колющая боль в боку притупляется до холодного покалывания, которое становится болезненным лишь тогда, когда он начинает двигаться.
– Спасибо, – говорит Мэнни девушке-зазывале, выпрямляясь и хватая свой чемодан. – Но за мной сейчас приедут. – Стоп. А откуда ему это известно?
Девушка пожимает плечами. Вместе с напарником она отворачивается и продолжает втюхивать прохожим велосипеды. Мэнни идет туда, где люди ждут свой «Лифт» или «Убер». У него на телефоне есть оба приложения, но он ведь ими еще не воспользовался. Никто не должен его там ждать.
Однако мгновение спустя прямо перед ним останавливается такси.
Машина словно выехала из старого фильма: гладкая, выпуклая и огромная, с черно-белыми шашечками вдоль бока. Велосипедный зазывала замечает ее и присвистывает.
– Это же «Чекер»! Да я их с детства не видел.
– Это за мной, – зачем-то говорит Мэнни и тянется к двери.
Дверь не открывается. «Мне нужно, чтобы она открылась», – думает он. Дверной замок с щелчком повинуется.
Ого, это что-то новенькое, но обдумает он это попозже.
– Что за… – говорит
