Олень на другом берегу выскочил из воды и, стряхнув с крутых боков сверкающие брызги, скрылся в чаще.
Игорь и бровью не повел. Что олень? Эта добыча будет получше!
— Ты права, — кивнул покладисто. — Поворачивай обратно. Ну! Кому говорят! К берегу!
Его начала бить нетерпеливая дрожь. Девушка гребла, а сама смотрела прямо, испытующе:
— А не замыслил ли ты недоброе, человече?
— Почему ж недоброе? — Игорь подбоченился, красуясь. — Посмотри на меня. Разве смогу я обидеть такую красавицу? Приласкай — и щедро награждена будешь! Ни одна из моих женщин от меня обиженной не уходила. И ты не уйдешь. Да и зачем уходить? Коли по нраву мне придешься, возьму с собой в Киев, будешь там при мне…
— Видела я, как ты благодаришь того, кто верно служит, — усмехнулась Прекраса, бросая взгляд на коня, который едва-едва мог подняться с колен и медленно потянулся к воде.
— А ты мне не перечь! — сердито крикнул Игорь. — Коли мне что по нраву — я из рук не выпущу! На все пойду, чтобы желание мое сбылось!
— Видела я и то, как ты настойчив! — бросила она в лицо княжичу новую усмешку, взмахом руки указав на противоположный берег, где даже и ветки, скрывшие след оленя, перестали качаться. — Что слабее тебя — силой ломишь. А упорства в тебе нет.
— Увидишь сейчас, есть во мне упорство или нет! — Игорь метнулся вперед, подхватил девушку на руки, выпрыгнул из лодки, которая уткнулась в песок. — Моя будешь — никуда не денешься!
Швырнул ее на берег, навалился было сверху. Она не билась, не противилась: только отвернула губы от его жадного рта, неподвижно смотрела в сторону. Вздохнув, пробормотала:
— Олень ушел от них — ну да ничего, будет водяницам нынче новая подруга.
— Ты о чем? — пробормотал Игорь, зарываясь горящим лицом в прохладу ее спутанных волос, дурея от их запаха и тиская нетерпеливой рукой тугое, сильное тело. Смял на груди рубаху, готовый разорвать.
— Или ты не знаешь, откуда новые водяницы прибывают? — проговорила Прекраса так спокойно, словно не возился над нею распаленный похотью мужчина. — Позора мне не пережить. Вот возьмешь меня насилкою — делать нечего будет, кроме как камень на шею привязать — да и…
Игоря словно в грудь ударили — такая спокойная печаль была в ее голосе. Печаль и обреченность.
Он брал женщин силой — в покоренных селениях. Его возбуждали содрогания беспомощного тела под натиском грубой плоти. Те женщины кричали, молили о пощаде. Боялись.
Эта не боялась ничего. Даже смерти…
Или она заранее знала, чем все кончится? Или она вещая дева? Берегиня этой реки?
Вдруг затрещали ветки, на берег вырвался конь. К гриве припал молодой воин. Асмуд, молочный брат Игоря! Ох, не вовремя явился этот пересмешник!
— Княже! — крикнул встревоженно, а приметливые серые глаза так и метались по берегу. Мигом ухватил взглядом и ошеломленное, взбудораженное лицо Игоря, и девушку, лежащую навзничь… Одетую девушку!
— Дай мне своего коня, — буркнул Игорь. — Мой засекся. Поведешь его в поводу. А ты… — повернулся к Прекрасе. — Скажи, где тебя искать?
— Выбутская весь, — ответила она, садясь и спокойно собирая рассыпавшиеся волосы. — Там я живу. Что, в гости нагрянуть надумал?
Игорь зыркнул исподлобья, сам не зная, какое чувство сейчас владеет им: ярость? Отчаянное нежелание уезжать? Страх перед ее красотой и силой духа?
— Жди меня, а коли сам не смогу приехать, пришлю родича своего, Олега-князя.
— Зачем? — снова послышался ее холодноватый голос, от которого у него кровь начинала кипеть.
Игорь повернул горячего Асмудова коня, подскакал вплотную к Прекрасе — она хоть бы вздрогнула, хоть бы посторонилась! — выкрикнул, не то ярясь, не то смеясь:
— В жены тебя возьму! Поняла? И не смей мне перечить!
Больше не мог он на нее смотреть. Хлестнул коня так, что тот взвился на дыбы и только потом полетел по едва заметной тропе в чащу. Игорь припал к его шее.
«Не оглядывайся! Не оглядывайся!» — твердил себе.
Знал: оглянется — не сможет уехать от нее.
Не выдержал, конечно, — обернулся, но уже сомкнулись за спиной ветви и закрыли от него берег.
Спустя некоторое время Олег, прозванный Вещим, и впрямь привез в дом Игоря девицу Прекрасу. И стала девушка с реки Великой любимой женой князя. Поскольку она была сиротой, Олег был на свадьбе ее посаженым отцом. Оттого и назвали ее Ольгой.
Как гласят предания, было это в лето 6411 — е от сотворения мира, или в 903-м — по Рождеству Христову.
— Княгиня, к тебе этот просится… — Отрок замер у порога, переминаясь и отводя глаза.
— Кто? — не сразу отозвалась Ольга, погруженная в размышления.
— Ну этот, черноризец… — Голос отрока подрагивал от сдерживаемого страха.
Ольга с трудом сдержала улыбку. Она уже привыкла, что в Киеве побаиваются Григория — монаха, странника, приехавшего из Византии для того, чтобы устроить соборную церковь Святого Ильи. Ее прихожанами стали хазары и русы, побывавшие в разное время в Византии и принявшие там христианство. Ольга была истинной хранительницей домашнего очага — очага всего города, всего Киева. Рядом с этим очагом должно быть тепло всякому домочадцу. Именно поэтому она покровительствовала новой церкви, привечала монаха у себя, но не более того — не слишком-то вслушивалась в его обольстительные речи о распятом сыне Божием.
Не до того ей стало. В отсутствие князя-мужа всегда столько хлопот… Особенно в это лето — безумное, жаркое, засушливое лето! Измучилась земля, измучились люди. В капищах день и ночь курились священные костры, облакопрогонники[5] прилагали все силы, чтобы нагнать на небеса хоть малую тучку, но все напрасно: видно, разгневался Сварог, отец богов и людей, на своих неразумных детушек и теперь желал их смерти. Рассказывали, некогда боги подвергли людей страшному испытанию, наслав на них Всемирный Потоп, но эта медленная смерть от жары и жажды была куда хуже всякого потопа.
Ольга страдала вместе со своими людьми, но даже и теперь не покидала ее мысль о том, что засуха как-нибудь да избудется, дождь может разразиться в любой день — вдруг, как благословение небес. А вот ее небеса, видимо, прокляли. За что?!
Вот уже сколько лет она замужем, теперь и молодой ее не назовешь, а она все никак не может родить. Диво, что Игорь любит ее, словно в первый день, что до сих пор не отослал от себя. Ведь у него, кроме жены, много и других женщин — наложниц: красивых, молодых, волнующих. Нет же — постоянно навещает ложе Ольги, любит ее, силится заронить в ее лоно свое семя… но все напрасно! Воистину прокляла светлая, весенняя богиня Лада свою жрицу!
А разве Ольга не служила ей? Разве не пекла блины в дни Масляницы и не плела венки в новолунье в честь Мокоши, богини плодородия и судьбы? Когда наступало время пахать землю, а мужчины были в военном походе, именно княгиня пролагала первую борозду в честь Велеса, скотьего бога и покровителя плодородия, второго по значению бога славян после Перуна-громовержца. И ее ничуть не пугало то, что вместо лошади в плуг был впряжен медведь — воплощение Велеса…
